Неточные совпадения
— Думала я поговорить с ним насчет этого, да
не знаю, как приступиться, — сказала Манефа. — Крутенек.
Не знаешь, как и
подойти. Прямой медведь.
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка,
не утруждайся», —
не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и хоть самой неможется, стряпка к печи
не смей
подходить.
Настя отерла слезы передником и отняла его от лица. Изумились отец с матерью, взглянув на нее. Точно
не Настя, другая какая-то девушка стала перед ними. Гордо подняв голову, величаво
подошла она к отцу и ровным, твердым, сдержанным голосом, как бы отчеканивая каждое слово, сказала...
После крупного разговора с отцом, когда Настя объявила ему о желанье надеть черную рясу, она ушла в свою светелку и заперлась на крюк.
Не один раз
подходила к двери Аксинья Захаровна; и стучалась, и громко окликала дочь, похныкала даже маленько, авось, дескать, материны слезы
не образумят ли девку, но дверь
не отмыкалась, и в светлице было тихо, как в гробу.
Подошел Алексей к пяльцам. Смотрит на поло́м — и ничего
не видит: глаза у него так и застилает, а сердце бьется, ровно из тела вон хочет.
Никифор Захарыч
подошел к столу с графинами и закусками. Две недели капельки у него во рту
не бывало; и теперь, остановясь перед разноцветными графинами, он созерцал их как бы в священном восторге и, радостно потирая ладони, думал: «С которого бы начать?»
— И думать
не моги! — крикнула она. — Его как путного обрядили, до хороших людей допустили, а он на-тка поди!..
Не в кабак, батька, затесался!.. Прочь, прочь!.. И
подходить к водке
не смей!..
— Яким Прохорыч! —
подходя к нему, сказала Аксинья Захаровна. — Сколько лет, сколько зим! И я
не чаяла свидеть тебя на сем свете. Ах, сватушка, сватушка! Чать,
не забыл: сродни маленько бывали.
— Чтоб к обительским лошадям и
подходить он
не смел, — приказывал Патап Максимыч, — а коль Манефа тайком со двора пойдет — за ворот ее да в избу… Так и тащи… А чужим
не болтай, что у нас тут было, — прибавил он, уходя, Пантелею.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц
не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего
не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать
подойдет, потому что
не обыкла к вашим городским порядкам.
В самом деле, волки никак
не смели близко
подойти к огню, хоть их, голодных, и сильно тянуло к лошадям, а пожалуй, и к людям.
Старец-пустынник
подойдет к пожилому человеку, сгорбленный, изможденный, постный, железные вериги у него на плечах, только креста
не видно.
Петряйка вскочил, обулся и,
подойдя к глиняному рукомойнику, сплеснул лицо. Нельзя сказать, чтоб он умылся, он размазал только копоть, обильно насевшую на лицах, шеях и руках обитателей зимницы… Лесники люди непривередливые: из грязи да из копоти зиму-зименскую
не выходят…
Лось или олень,
подойдя к путику, никогда
не перескочит через него, но непременно пойдет вдоль, ища прохода.
Икнулось ли на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо — про то
не ведаем. А
подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
— Слава Богу, сударыня, — сказала Манефа и, понизив голос, прибавила: — Братец-от очень скорбит, что вы его
не посетили… Сам себя бранит, желательно было ему самому приехать к вам позвать к себе, да дела такие
подошли, задержали. Очень уж он опасается,
не оскорбились бы вы…
— Дурак, значит, хоть его сегодня в Новотроицком за чаем и хвалили, — молвил Макар Тихоныч. — Как же в кредит денег аль товару
не брать? В долги давать, пожалуй,
не годится, а коль тебе деньги дают да ты их
не берешь, значит, ты безмозглая голова. Бери, да коль статья
подойдет, сколь можно и утяни, тогда настоящее будет дело, потому купец тот же стрелец, чужой оплошки должен ждать. На этом вся коммерция зиждется… Много ль за дочерью Залетов дает?
Восемь лет как в затворе сидела, из дому ни разу
не выходила: старый ревнивец, под страхом потасовки, к окнам даже запретил ей
подходить.
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я на лице его, а как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные.
Подхожу к нему… И тут… ровно шепнул мне кто-то: «От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение —
не знаю.
— Ин самоварчик
не поставить ли? — уговаривала гостя мать казначея. — Ко мне бы в келью пожаловали, побеседовали бы маленько, а тем временем и матушка Назарета
подошла бы и матушка Манефа проснулась бы.
—
Не буду, лебедушка,
не буду, — рыдал Никифор. — Покарай меня Господь, коль забуду зарок, что даю тебе… Молись обо мне, окаянном, святая душенька!.. Ах, Настенька, Настенька!..
Не знаешь, каково я любил тебя… А
подойти близко боялся. Что ж?.. Пьян завсегда, мерзко ведь тебе было взглянуть на меня… Только издали любовался тобой… Помолись за меня Царю Небесному, перед его престолом стоючи…
Спервоначалу девицы одна за другой
подходили к Параше и получали из рук ее: кто платок, кто ситцу на рукава аль на передник. После девиц молодицы
подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками, опоясками.
Не остались без даров ни старики со старухами, ни подростки с малыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Патапа Максимыча: поминали б дорогую его Настеньку, молились бы Богу за упокой души ее.
Ни словечка
не ответила Фленушка.
Подошла к столу, отобрала письма к матерям и спросила...
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с умным лицом и добродушным взором живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она
не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные. Молодых с ними
не было, да очень молодых в их скиту и
не держали… То была шарпанская игуменья, мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц,
подошла к ней Фленушка.
Медленным шагом
подошел к нему дядя Елистрат и спервоначалу
не признал Алексея.
Подошел святитель к городу, перевозчики его
не приняли, перевезти через реку
не восхотели, видя, что с такого убогого человека взять им нечего, и невидимо мирским очам на речные струи быстрые распростер чудотворец свою мантию.
— В Казани продавали, — ответил торговец с можжевеловой палкой,
подходя ближе к Алексееву соседу. — Про Залетова Антипа Гаврилыча
не слыхали ль?
К хороводу
подойдет, парни прочь идут, а девкам без них скучно, и ругают они писаря ругательски, но сторожась, втихомолку: «Принес-де леший Карпушку-захребетника!» Прозвище горького детства осталось за ним; при нем никто бы
не посмел того слова вымолвить, но заглазно все величали его мирским захребетником да овражным найденышем.
Брусницу сладить — дело неважное, и подросток сможет, но клепка кос и зубренье серпов
не всякому зипуну к рукаву
подойдет.
— И то правда, — согласился голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого дня во все лето
не бывало! Нет уж, как ни верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со всяким бы моим удовольствием, да сам видишь, какое дело
подошло…
— Дело-то óпасно, — немного подумав, молвил Василий Борисыч. — Батюшка родитель был у меня тоже человек торговый, дела большие вел. Был расчетлив и бережлив, опытен и сметлив… А
подошел черный день, смешались прибыль с убылью, и пошли беда за бедой. В два года в доме-то стало хоть шаром покати… А мне куда перед ним? Что я супротив его знаю?.. Нет, Патап Максимыч,
не с руки мне торговое дело.
— Слушай, — сказал он,
подойдя к Василью Борисычу и положив ему руки нá плечи. — Чего торгов боишься? Думаешь,
не сладишь?.. Так, что ли?
Не смейте, говорят, и к домам нашим близко
подходить, мы вас никогда
не знали и никуда
не посылали!» Так вот они каковы, заступники-то!..
Подошел к «Соболю». Капитан стоит у руля и молча вдаль смотрит. На палубе ни души. Сказывает про себя Алексей капитану, что он новый хозяин.
Не торопясь, сошел капитан с рубки,
не снимая картуза,
подошел к Алексею и сухо спросил...
Хотя с непривычки и
не совсем ловко вышел Алексей из коляски, но бойким шагом
подошел к подъезду и дернул изо всей силы бронзовую ручку колокольчика. Тотчас же человек с галуном на картузе широко распахнул перед ним двери.
Много
не думавши, вылезла она с Марьюшкой из повозки и,
подойдя к другой, стала с собою звать Парашу.
Не ответил никто на слова Марьи головщицы. Все промолчали, идучи друг за дружкой по узкой тропинке.
Подошла Фленушка к Василью Борисычу и тихонько сказала...
А сам, идя рядышком с Прасковьей Патаповной, понемножку да потихоньку к ней близится… Та краснеет, сторонится… К такому месту
подошли, что некуда сторониться — густо разрослись тут кусты можжевельника. Василий Борисыч будто невзначай коснулся руки Парашиной. Она дрогнула, но руки
не отняла… И как же заныло, как сладко защемило сердце девушки, когда он взял ее за руку…
Подошли комаровские к берегу, выбрали местечко, где
не так много было народу.
Не отвечая на вопрос игуменьи, оба, один за другим,
подошли к ней и, сотворив по два метания, простились и благословились.
А сам на уме: «И тому
не хотел я сказать, как на Ветлугу его посылал, и вон какое дело вышло…
Не было б и теперь чего?..
Не сказать ли уж лучше до отъезда?.. Да нет, нет!.. Тот был сорвиголова, а этот смиренник, тихоня, водой его
не замутишь… Лучше после… Опять же как-то и
не приходится самому дочь сватать… Обиняком бы как-нибудь. Подошлю-ка я к нему Никитишну!.. Да успеем еще!.. Это дело
не волк — в лес
не уйдет!»
И неслышными стопами
подошел он к девушкам…
Не заприметили они сначала его, но, когда он перед ними как из земли вырос, обе тихонько вскрикнули.
— А к тому моя речь, — впóлголоса молвил Сушило,
подойдя к Патапу Максимычу, чтоб работник его
не слыхал. — К тому моя речь, что ежели хочешь в покое остаться, пятьюстами целковых снабди… Тебе это плевое дело, а мне большая подмога.
Не то завтра же «репорт» на тебя отправлю.
Бойко, щéпетко [Щепетко — щегольски, по-модному, но неловко. Щепетун — щеголь, щепет — щегольство. Слова эти употребляются в простом народе Нижегородской и других поволжских губерний.] вошел Алексей. Щеголем был разодет, словно на картинке писан. Поставив шляпу на стол и небрежно бросив перчатки, с неуклюжей развязностью
подошел он к Патапу Максимычу. Как ни сумрачен, как ни взволнован был Чапурин, а еле-еле
не захохотал, взглянув на своего токаря, что вырядился барином.