Неточные совпадения
Отдал деньги и пошел цену сносить. Снес чуть
не половину, а четыре копейки нажил на рубль. Очень недовольны соляные остались.
— Свежего купим. Гости хорошие, надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости, что
не токмо цветочного чаю, детища родного для них
не пожалею. Любую девку
отдам! Вот оно как!
Лохматый замуж девок
отдавать не торопился, самому нужны были.
— Да что ж, мамынька? Коли Насте тятенькин жених
не по мысли,
отдай мне его, с радостью пойду.
— А вот какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать, хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается.
Не лежит у меня к нему сердце, и я за него
не пойду. В том и есть воля девичья. Кого полюблю, за того и
отдавай, а воли моей
не ломай.
Пришли Анафролия с Евпраксией. Воспрянула подвижница. Слез как
не бывало. Коротко и внушительно
отдав приказ собрать ее тайком в дорогу, пошла она в моленную. Там упала ниц перед темными ликами угодников, едва освещенными догоравшими лампадами, и громко зарыдала.
— В голове шумело, оттого и соврал. Татарин, что ль, я, девку замуж
отдавать, ее
не спросясь? Хоть и грешные люди, а тоже христиане.
Доехав до своей повертки, передние лесники стали. За ними остановился и весь поезд. Собралась артель в кучу, опять галдовня началась… Судили-рядили,
не лучше ль вожакам одну только подводу с собой брать, а две
отдать артели на перевозку бревен. Поспорили, покричали, наконец решили — быть делу так.
—
Не все ль одно? Взял бы уж и синие. Я бы по двадцати
отдал.
У него было так:
не ладен работник аль лентяй какой, сейчас расчет,
отдаст ему, что следует, до копейки, да тут же и на порог укажет, а хорошему рабочему сверх уговора что-нибудь даст, только накажет ему строго-настрого о прибавке никому
не сказывать…
— Чего краснеть-то? — молвил отец. — Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да если б такое дело случилось, я бы тебя со всяким моим удовольствием Масляникову
отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию дело
не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
— А то, пожалуй,
отдавай свою дочь и за Евграшку, перечить
не стану; твое детище, твоя над ним и воля.
— Лекарь говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо
отдалить от матушки всякие заботы, ничем
не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка,
не под силу день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
Все ему
отдала беззаветно, девичьей чести
не пожалела, стыда-совести
не побоялась,
не устрашилась грозного слова родительского…
— Настенька!.. Друг ты мой сердечный!.. — умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв за руку девушку. — Какое ты слово опять молвила!.. Я-то тебя
не люблю?..
Отдай,
отдай ленту да колечко,
отдай назад, моя ясынька, солнышко мое ненаглядное… Я
не люблю?.. Да я за тебя в огонь и в воду пойду…
Опомнился, когда народ с кладбища пошел, последним в деревню приехал,
отдал кóней работнику, ушел в подклет и заперся в боковуше… Доносились до него и говор поминальщиков и причитанья вопленниц, но был он ровно в чаду, сообразить ничего
не мог.
— А насчет тех двадцати тысяч вы
не хлопочите, чтобы к сроку
отдать их… Слышала я, что деньги в получке будут у вас после Макарья, — тогда и сочтемся. А к Казанской
не хлопочите — срок-от, помнится, на Казанскую, — смотрите же, Патап Максимыч,
не хлопочите.
Не то рассержусь, поссорюсь…
На Иргизе, когда монастыри отбирали, хоть народное собранье было,
не хотел тогда народ часовен
отдавать — водой на морозе из пожарных труб людей-то тогда разгоняли…
— На твой счет? — с доброй улыбкой отозвался Колышкин. — На твой счет, Алексей Трифоныч, крестный такой ответ написал, что
не всякий отец про сына родного такой напишет. Да вот письмо. Читай сам, а я сейчас ворочусь, надо приказанье в конторе
отдать.
Выходил от начальства строгий-престрогий указ:
отдавать с каждой волости по стольку-то человек в «грамоту». Сельских школ тогда еще
не было, оттого и велено было ребятишек в губернский город везти. Там заводилось первое в ту пору удельное училище.
Лучше до греха теперь же за мир в ученье его
отдать: жив останется, и ученый наших рук
не минует…
— Да я, — говорит, — скорей детище свое в куль да в воду, чем за мирского захребетника замуж
отдам!.. В нашем роду бесчестных людей
не бывало, нам с Карпушкой родниться
не стать.
—
Не кручинься, моя ягодка,
не горюй, яблочко наливчатое, — отвечал Морковкин, обнимая свою разлапушку. — Бог милостив: будет праздник и на нашей улице… А Трифона Михайлыча, нужды нет, что меня
не жалует, уважить я завсегда готов… Что ни есть нажитого, все, до последней копейки, рад ему
отдать… Так и скажи Фекле Абрамовне.
— Бога
не боится родитель твой — в чужи люди сыновей послал! Саввушку-то жалко мне оченно — паренек-от еще
не выровнялся, пожалуй, и силенки у него
не хватит на работу подряженную. Много, пожалуй, придется и побой принять, коль попадется к хозяину немилостивому. Чем сыновей-то в кабалу
отдавать, у меня бы денег позаймовал.
Не потерпит ему Господь за обиды родным сыновьям.
Он большей частью
отдает их в долг, что крестьянам на руку, оттого что летом у них — пора
не денежная.
Келейка Таисеи была маленькая, но уютная.
Не было в ней ни такого простора, ни убранства, как у матери Манефы, но так же все было опрятно и чисто.
Отдав приказ маленькой, толстенькой келейнице Варварушке самовар кипятить, а на особый стол поставить разных заедок: пряников, фиников, черносливу и орехов, мать Таисея сама пошла в боковушу и вынесла оттуда графинчик с водкой, настоянной плававшими в нем лимонными корками, и бутылку постных сливок, то есть ямайского рома ярославской работы.
— Другую читалку у Манефы возьму, — после недолгого раздумья молвила Таисея. — У них девиц много, пошлет одну и нас
не обидит… Третью долю вклады,
не то и всю половину
отдаст… Сегодня ж к ней побреду.
— За тобой-то ходить стоскуюсь я, матушка? — с живостью воскликнула Фленушка, и слезы, искренние слезы послышались в ее голосе. — За что ж ты меня таково обижаешь?.. Да я ради тебя
не то что спокой, жизнь готова
отдать… Ах, матушка, матушка!..
Не знаешь ты, что одна только ты завсегда во всех моих помышлениях… Тебя
не станет — во гроб мне ложиться!..
— Нет… келейничать и клиросом править Марью успех
не возьмет, — сказала Манефа. — Попрошу Виринеюшку,
отдала бы мне в келейницы свою Евдокею. Ты в ключах будешь, а она в келье прибирать да за мной ходить.
Василий Федулыч Громов так и сказал: «Если б, говорит, таковых, как я, пятьдесят тысяч человек все свои имения
отдали, чтоб тому делу препятствовать, и то бы, говорит, ничего
не поделали».
— Конечно, знающего, — ответил Смолокуров. — Без знающих людей рыбного дела нельзя вести. Главное, верных людей надо; их «разъездными» в косных по снятым водам рассылают наблюдать за ловцами… У нас, я вам скажу, дело вот как ведется. Снявши воды, ловцам их сдаем. Искать ловцов
не надо, сами нагрянут, знай выбирай, кому
отдать. Народ бедный, кормиться тоже надо, а к другим промысла́м непривычен. И как много их сойдется, сдача пойдет наперебой. Один перед другим проценты набавляет.
Кто полюбился, за того охотой пошла бы, а
не стали б
отдавать, убежала бы с ним, самокруткой свенчалась, поймали бы — петлю на шею.
Посадил он меня с собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот, говорит, тут кольцо обручальное,
отдай его, кому знаешь; только смотри, помни отцовский завет — чтоб это кольцо
не распаялось, то есть чтоб с мужем тебе довеку жить в любви и совете, как мы с покойницей твоей матерью жили».
А прежде чем
отдать, со мной посоветуй — отец я тебе, кровь ты моя — худо
не присоветую, а на ум молодую волю, пожалуй, добром наведу.
— Напрасно, — сказал Смолокуров. — На деньгах меток нет… Хоть и знаемы были б наследники,
отдавать им
не след.
Меж тем Василий Борисыч в келарне с девицами распевал. Увидев, что с обительского двора съезжает кибитка Марка Данилыча, на половине перервал он «Всемирную славу» и кинулся стремглав на крыльцо, но едва успел поклониться и мельком взглянуть на уезжавшую Дуню. Смолокуров
отдал ему степенный поклон и громко крикнул прощальное слово. Она
не взглянула. Как вкопанный стал на месте Василий Борисыч. Давно из виду скрылась кибитка, а он все глядел вслед улетевшей красотке…
— Сразу
не надо давать. С четвертухи [Двадцатипятирублевый кредитный билет.] зачинайте, — сказал караульщик. — А как сладитесь, деньги ему наперед, без того
не станет и венчать. Для верности за́ руки бы надо кому
отдать, чтоб
не надул, да некому здесь. Ты вот как: бумажки-то пополам, одну половину ему наперед, другу когда повенчает. Так-то будет верней.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам
отдаю.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить
не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих
отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли
отдавал в залог.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб
не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, //
Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму
отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем
отдать ее. Обычай для меня — святыня.