Неточные совпадения
— Что ж, Михайлыч? Заем
дело вольное, любовное: бесчестья тут никакого
нет, а нам, сам ты знаешь, без токарни да без лошадок не прожить. Подь покланяйся писарю, — говорила Фекла мужу, утирая рукавом слезы.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым
днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай,
нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
—
Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни
день, то хуже да хуже мне. Мысли даже в голове мешаются. Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное
дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они,
нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
— Да что ты в самом
деле, Максимыч, дура, что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку? Да никак ты с ума спятил? — заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. — Обидчик ты этакой, право, обидчик!.. Какое слово про меня молвил!.. По сердцу ровно ножом полоснул!.. Бога
нет в тебе!.. Право, Бога
нет!..
— И что ж, в самом
деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь
нет, так уж в самом
деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
А живут те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают, ни от кого в том
нет им запрету;
делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…
Поплыли назад в Россию, добрели до отца игумна, обо всем ему доложили: «
Нет, мол, за Египтом никакой Емакани,
нет, мол, в Фиваиде древлей веры…» И опять велел игумен служить соборную панихиду, совершить поминовенье по усопшим, ради Божия
дела в чуждых странах живот свой скончавших…
— Молитесь, кому знаете, — отвечал Чапурин. — Мне бы только Мотря цела была, до другого прочего
дела нет… Пуще всего гляди, чтоб с тем дьяволом пересылок у ней не заводилось.
Хоть и заверял Платониду Чапурин, что за Матренушкой большой провинности
нет, а на
деле вышло не то… Платониде такие
дела бывали за обычай: не одна купецкая дочка в ее келье девичий грех укрывала.
— Не раненько ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то, кажись бы, не к спеху. Время впереди, подождем, что Бог пошлет. Есть на то воля Божья,
дело сделается,
нет — супротив Бога как пойдешь?
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не вдруг. Коли
дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да если увидим, что выгоды
нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. —
Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это
дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое
дело!.. Как же это? Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
— Да где ж мне ее взять, сосну-то? Ведь не спрятал я ее. Что ж мне делать, коли
нет ее, — жалобно голосил работник. — Разве я тому
делу причинен? Дорога одна была, ни единого сворота.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти
нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме того, то и
дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
У людей по деревням и красная Никольщина, и веселые Святки, и широкая Масленица, — в лесах
нет праздников,
нет разбора
дням…
—
Нет, едем по своему
делу, к приятелям в гости, — молвил Патап Максимыч.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов
нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о
делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— А чтоб никому обиды не было, — решил дядя Онуфрий. — Теперича, как до истинного конца дотолковались, оно и свято
дело, и думы
нет ни себе, ни нам, и сомненья промеж нас никакого не будет. А не разберись мы до последней нитки, свара, пожалуй, в артели пошла бы, и это уж последнее
дело… У нас все на согласе, все на порядках… потому — артель.
— Да ты заместо себя кого бы нибудь сам выбрал, тут бы и
делу конец, а то галдят, а толку
нет как
нет, — молвил Патап Максимыч дяде Онуфрию, не принимавшему участия в разговоре лесников. Артемья и Петряя тоже тут не было, они ушли ладить дровешки себе и дяде Онуфрию.
— Наше
дело иноческое, любезненькой ты мой, Патап Максимыч, а сегодня разрешения на вино по уставу
нет, — отвечал он. — Вам, мирянам, да еще в пути сущим, разрешение на вся, а нам, грешным, не подобает.
— А по какому же еще? — быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго взглянул на отца Михаила. — Какие еще
дела могут у тебя с Патапом Максимычем быть? Не службу у тебя в часовне будет он править… Других делов с ним
нет и быть не должно.
— Живет у меня молодой парень, на все
дела руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников
нет, вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что Бог даст…
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, кормилец наш! — восклицал отец Михаил, обнимая Патапа Максимыча и целуя его в плечи. — Пошли тебе, Господи, доброго здоровья и успеха во всех
делах твоих за то, что памятуешь сира и убога… Ах ты, касатик мой!.. Да что это, право, мало ты погостил у нас. Проглянул, как молодой месяц, глядь, ан уж и
нет его.
— Мое
дело во всей твоей мочи, Сергей Андреич, — сказал Патап Максимыч. — Окроме тебя по этому
делу на всей Волге другого человека, пожалуй, и
нет. Только уж, Христа ради, не яви в пронос тайное мое слово.
— Невдомек! — почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. — Эка в самом
деле!.. Да
нет, постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… — спохватился он. — На Ветлуге говорили, что этот песок не справское золото; из него, дескать, надо еще через огонь топить настоящее-то золото… Такие люди в Москве, слышь, есть. А неумелыми руками зачнешь тот песок перекалывать, одна гарь останется… Я и гари той добыл, — прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми
делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?..
Нет, не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Так и есть, — подхватил Колышкин. — Жил в Сибири, да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу по миру они пустили, немало и в острог да в ссылку упрятали…
Нет, крестный, воля твоя — это
дело надо бросить.
— А чего ради в ихнее
дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!..
Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— Не уйдут!..
Нет, с моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не с той ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя по комнате и потирая руки. — С меня не разживутся!.. Да
нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и
дела веду не первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
Выдайся год дородный, выдайся год голодный, стой в межень на Волге десять четвертей, бреди через нее курица, на Каменном Вражке ни думушки
нет, ни заботы: будет
день, будет и пища.
— Батюшка, — скажет, бывало, ему, — сами вы у себя деньги отнимаете, — иной раз какой бы можно оборот сделать, а
нет в наличности денег —
дело и пропустишь… На ином
деле можно бы такой барыш взять, что и пароход бы выстроили.
Пока Абрамовна раздумывала, сказать аль
нет родителям про то, что подглядела, Масляников, собравшись в путь, попросил Гаврилу Маркелыча переговорить с ним наедине о каком-то важном
деле. Долго говорили они в беседке, и кончился разговор их тем, что Евграф Макарыч весело распростился со всеми, а Гаврила Маркелыч обещался на другой
день проводить его до пристани.
— Какие шутки! — на всю комнату крикнул Макар Тихоныч. — Никаких шуток
нет. Я, матушка, слава тебе Господи, седьмой десяток правдой живу, шутом сроду не бывал… Да что с тобой, с бабой, толковать — с родителем лучше решу… Слушай, Гаврила Маркелыч, плюнь на Евграшку, меня возьми в зятья — дело-то не в пример будет ладнее. Завтра же за Марью Гавриловну дом запишу, а опричь того пятьдесят тысяч капиталу чистоганом вручу… Идет, что ли?
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову?
Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой
день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
— Значит, Настенька не дает из себя делать, что другие хотят? — молвила Марья Гавриловна. Потом помолчала немного, с минуту посидела, склоня голову на руку, и, быстро подняв ее, молвила: — Не худое
дело, матушка. Сами говорите: девица она умная, добрая — и, как я ее понимаю, на правде стоит, лжи, лицемерия капли в ней
нет.
— А то, что этот самый Дюков того проходимца к нам и завез, — отвечал Пантелей. —
Дело было накануне именин Аксиньи Захаровны. Приехали нежданные, незваные — ровно с неба свалились. И все-то шепчутся, ото всех хоронятся. Добрые люди так разве делают?.. Коли
нет на уме ду́рна, зачем людей таиться?
А работники, известно
дело, народ вольница, видят,
нет призору, и пошли через пень колоду валить.
— И в самом
деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на
дела обительские. Чего бы лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще
нет?
— Напишите в самом
деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала просить мать Манефа. — Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все одни да одни — поневоле одурь возьмет, подруг
нет, повеселиться хочется, а не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И вы, сударыня, не оставите их своей лаской… Напишите в самом
деле, Марья Гавриловна. Уж как я вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
— Да ты глаза-то на сторону не вороти,
делом отвечай… Писал еще аль
нет? — спрашивала Фленушка.
Новые напасти, новые печали с того
дня одолели Настю. Не чаяла она, что в возлюбленном ее
нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серу утицу.
— От сряща беса полуденного, — строго сказал Пантелей. — Его, окаянного,
дело, по всему видно. От него и страхи нощные бывают, и вещь, во тьме преходящая, и стрела, летящая во
дни… Ты, Алексеюшка, вражьему искушению не поддавайся. Читай двенадцату кафизму, а
нет, хоть один псалом «Живый в помощи вышнего», да молись преподобному Нифонту о прогнании лукавых духов… И отступится от тебя бес полуденный… Это он шептал, и теперь он же смущает тебя… Гони его прочь — молись…
Другие песни раздаются на кладбищах… Поют про «калинушку с малинушкой — лазоревый цвет», поют про «кручинушку, крытую белою грудью, запечатанную крепкою думой», поют про то, «как прошли наши вольные веселые
дни, да наступили слезовы-горьки времена». Не жарким весельем, тоской горемычной звучат они…
Нет, то новые песни, не Ярилины.
— Ихне
дело! Нам не узнать, наше
дело черное, трудовое, в чисты светлицы ходу нам
нет, — проговорил Родион, распрягая лошадей.
— Хоть не ведали мы про такие
дела Софроновы, а веры ему все-таки не было, — после некоторого молчанья проговорила Манефа. —
Нет, друг любезный, Василий Борисыч… Дорога Москва, а душ спасенье дороже… Так и было писано Петру Спиридонычу, имели бы нас, отреченных… Не желаем такого священства — не хотим сквернить свои души… Матушка Маргарита в Оленеве что тебе говорила?
А это уж последнее
дело: не зверь в зверях еж, не птица в птицах
нетóпырь, не муж в мужьях, кем жена владеет.
«Вещий тот сон, — думает Алексей. — Да
нет, быть того не может, не статочное
дело!.. Не вымолвить Настасье отцу с матерью ни единого слова… Без меры горда, не откроет беду свою девичью, не захочет накинуть позора на свою голову…»
— И то лягу, Таня, — ответила Марья Гавриловна. — Пойдем-ка,
разденешь меня…
Нет, уж я не пойду к матушке. После, завтра, что ль…
Ни службы по часовням, ни кормы по келарням не помогали Насте. Через каждые два-три
дня пересылалась Манефа с Осиповкой, каждый раз одну весть привозили ей: «
нет облегчения».