Неточные совпадения
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста
на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными
шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же
на свете такая красота!»
— И впрямь пойду
на мороз, — сказал Алексей и, надев полушубок, пошел за околицу. Выйдя
на дорогу, крупными
шагами зашагал он, понурив голову. Прошел версту, прошел другую, видит мост через овраг, за мостом дорога
на две стороны расходится. Огляделся Алексей, опознал место и, в раздумье постояв
на мосту, своротил налево в свою деревню Поромово.
На его стук, заливаясь визгливым лаем, отвечали со двора собаки, затем послышались чьи-то
шаги по снегу, кто-то окликнул приехавшего, и, когда Чапурин отозвался, ворота
на оба полотна распахнулись.
— Неможется, так лежи. Умри, коли хочется, а сраму делать не смей… Вишь, что вздумала! Да я тебя в моленной
на три замка запру,
шаг из дому не дам шагнуть… Неможется!.. Я тебе такую немоготу задам, что ввек не забудешь… Шиш
на место!.. А вы, мокрохвостницы, что стали?.. Тащите назад, да если опять вздумаете, так у меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников не забудете.
Но горе тому, кто соблазнится
на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы: один
шаг ступит по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…
Когда совершалась эта покупка, Стуколов с досадой встал с места и, походив по избе спешными
шагами, вышел в сени. Дюков осовел, сидя
на месте.
Крепко полюбился игумен Патапу Максимычу. Больно по нраву пришлись и его простодушное добросердечие, его
на каждом
шагу заметная домовитость и уменье вести хозяйство, а пуще всего то, что умеет людей отличать и почет воздавать кому следует. «
На все горазд, — думал он, укладываясь спать
на высоко взбитой перине. — Молебен ли справить, за чарочкой ли побеседовать… Постоянный старец!.. Надо наградить его хорошенько!»
— Знаю с твое! — быстро отвернувшись, молвила Фленушка и скорыми частыми
шагами пошла в свои горницы. Остановясь
на полдороге, обернулась она и громко сказала...
Высоко нес он голову, ровным неспешным
шагом ступал, идя к Марье Гавриловне. Потупя взоры, нетвердой поступью, ровно сам не в себе, возвращался в кельи игуменьи. Много женских взоров из келейных окон
на пригожего молодца было кинуто, весело щебетали промеж себя, глядя
на него, девицы. Ничего не видал, ничего не слыхал Алексей. Одно «до свиданья» раздавалось в ушах его.
Распрощавшись с Виринеей, снабдившей его
на дорогу большим кульком с крупитчатым хлебом, пирогами, кокурками, крашеными яйцами и другими снедями, медленными
шагами пошел он
на конный двор, заложил пару добрых вяток в легкую тележку, уложился и хотел было уж ехать, как ровно неведомая сила потянула его назад. Сам не понимал, куда и зачем идет. Очнулся перед дверью домика Марьи Гавриловны.
«Зайду… скажу, что за письмом… что ехать пора…» — подумал он, не помня приказа Манефина, и с замираньем сердца, робким
шагом, взошел
на крыльцо.
От мерных
шагов носильщиков гроб слегка покачивается, и колышется
на нем голубой бархатный покров…
А ходил еще в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей в лес
на ночное, проходил он в свою работницкую избу ближним путем — через обитель мимо часовни. Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными
шагами пошел в свое место.
Фленушка подошла к оленевским. Высокая смуглая старица со строгим и умным выраженьем в лице шла рядом с малорослою толстою инокиней,
на каждом
шагу задыхавшейся от жары и непривычной прогулки пешком. То были оленевские игуменьи: Маргарита и Фелицата, во всем с Манефой единомысленные. Фленушка передала им письма
на Софонтьевой поляне и там обо всем нужном переговорила.
Понурив голову, неспешными
шагами пошел Патап Максимыч домой. Мимоходом велел Пантелею Алексея к нему позвать да пару саврасых вяток в тележку
на железных осях заложить. А сиденье в тележке наказал покрыть персидским ковром,
на котором сам выезжал в дальнюю дорогу.
Сергей Андреич пошел было дальше по набережной, но
шагах в пятнадцати от Алексея встретил полного, краснолицего, не старого еще человека, пышущего здоровьем и довольством. Одет он был в свежий, как с иголочки, летний наряд из желтоватой бумажной ткани,
на голове у него была широкая соломенная шляпа,
на шее белоснежная косынка. Борода тщательно выбрита, зато отпущены длинные русые шелковистые бакенбарды. Встретя его, Колышкин остановился.
Несмелыми
шагами, озираясь
на стороны, взошел Алексей
на крыльцо колышкинского дома, взялся за дверную ручку — хвать, ан дверь
на запоре…
— Нет, я так… — проговорил Алексей, снял картуз, поклонился капитану и спешным
шагом сошел
на берег.
«Теперь все дело как
на ладони, — думал он, крупными
шагами идя вдоль набережной. — Тешилась, значит, ведьма треклятая, одурачить меня думала… Коли б в самом деле
на мыслях у нее в те поры про меня было, не стала бы у брата места сулить, сказала бы, что сама задумала пароход покупать… А я-то, дурак, ровно ошалел тогда!.. Вся теперь надежда
на Сергея Андреича».
Встал и медленными
шагами пошел к речке, что протекала возле погоста. Зачерпнул ведра, принес к могиле и полил зеленый дерн и любимые покойницей алые цветики, пышно распустившие теперь нежные пахучие свои головки
на ее могилке… Опять сходил
на речку, принес ведра белоснежного кремнистого песку берегóвого и, посыпав им кругом могилы, тихо побрел задами в деревню.
Ступил Алексей
шаг, ступил другой, приближаясь к Марье Гавриловне… Вскинул черными, палючими очами
на дрожавшую от сердечной истомы красавицу… И она взглянула… Не светлые алмазы самоцветные, а крупные слезинки нежданной радости и неудержимой страсти засверкали под темными ее ресницами… Взоры встретились…
— Да вы не бойтесь, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала ей Таня. — Она ведь предобрая и все с молитвой делает.
Шагу без молитвы не ступит. Корни роет — «Богородицу» читает, травы сбирает — «Помилуй мя, Боже». И все, все по-Божественному, вражьего нет тут нисколько… Со злобы плетут
на нее келейницы; обойдите деревни, любого спросите, всяк скажет, что за елфимовскую Наталью денно и нощно все Бога молят. Много пользы народу она делает. А уж какая разумная, какая добрая, и рассказать того невозможно.
— Ну, этого уж не будет! — ровно встрепенувшись, молвила Марья Гавриловна. — Ни за что
на свете! Пока не обвенчаны,
шагу на улицу не ступлю, глаз не покажу никому… Тяжело ведь мне, Алешенька, — припадая
на плечо к милому, тихо, со слезами она примолвила. — Сам посуди, как мы живем с тобой!.. Ведь эта жизнь совсем истомила меня… Может, ни единой ноченьки не провожу без слез… Стыдно
на людей-то смотреть.
Хотя с непривычки и не совсем ловко вышел Алексей из коляски, но бойким
шагом подошел к подъезду и дернул изо всей силы бронзовую ручку колокольчика. Тотчас же человек с галуном
на картузе широко распахнул перед ним двери.
И матери Аркадии, и матери Никаноре неохота была с мягкими перинами расставаться; то ли дело лежать да дремать, чем шагать по засоренному валежником лесу, либо по тоненьким, полусгнившим кладкам перебираться через мочажины и топкие болотца. Строго-настрого девицам старицы наказали не отходить далеко от дороги, быть
на виду и
на слуху, и принялись дремать в ехавших
шагом повозках.
Василий Борисыч из обители вышел, и неспешными
шагами идет он к большому кресту. Подошел, остановился, положил перед крестом семипоклонный начал, ровно перед добрым делом… От креста по узкой тропинке к темному лесочку пошел. Фленушка приметила гостя, только что выбрался он
на всполье, голос ему подала. Подошел к девицам Василий Борисыч.
А покаместь дорога шла узкая, извилистая, чуть не
на каждом
шагу пересекалась она корневищами.
Неспешным
шагом пошел он
на зов.
— Верное слово! — вскликнул
на то Самоквасов, ровным, медленным
шагом отходя с Фленушкой к ближнему перелеску.
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!..
На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни
шаг из воли моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор,
на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
— Врет! — топнув ногой, вскрикнула Фленушка и быстрыми
шагами стала ходить взад и вперед по горнице. — Не уехать ему!.. Не пущу!.. Жива быть не хочу, а уж он не уедет!..
На Казанскую быть ему венчану… Смерти верней!..
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь
на каждом
шагу, прошел он к часовне и сел
на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе
на конном дворе светился огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери, стоя перед иконами, справляли келейное правило.
— А ты подноси, чего спрашивать-то?.. — молвил Груздок и, бросив
на песок лёсы и уды, скорым
шагом подошел к тележке.
— У меня… кой-что в кассе найдется… Вот что, крестный: до завтра из дому ни
шагу!.. Слышишь?.. И до себя никого не допускай — дома, мол, нет. А теперь обедать давай — здесь,
на вольном воздухе, пожуем сам-друг…
На Василье Борисыче лица не было. Безгласен, чуть не бездыханен, медленными
шагами подвигался он к Самоквасову, идя об руку с саратовским приятелем. Поблекшие и посиневшие губы его трепетно шептали: «Исчезоша яко дым дние моя… от гласа воздыхания моего прильпе кость моя плоти моей, уподобихся неясыти пустынному, бых яко вран нощный
на нырищи…» Бежать бы, но сильна, крепка рука саратовца — не увéрнешься, да и бежать-то уж некогда.