Неточные совпадения
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас
на пристань везет, а поленился —
на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха
работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться,
на то будут работницы; оттого
на белой
работе да
на книгах больше они и сидели.
Долго толковал Трифон с сыновьями, как им
работу искать. Порешили Алексею завтра ж идти в Осиповку рядиться к Патапу Максимычу, а в середу, как
на соседний базар хвостиковские ложкари приедут, порядить и Саввушку.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в
работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни
на есть мужика.
В келарне больше жила, помогая матушке-келарю кушанье
на обитель стряпать и исправляя черные
работы в кельях самой игуменьи Манефы.
И то у него
на уме было, что, забрав чересчур подрядной
работы, много тысяч посуды надо ему по домам заказать.
Мало успокоили Фленушкины слова Алексея. Сильно его волновало, и не знал он, что делать: то
на улицу выйдет, у ворот посидит, то в избу придет, за
работу возьмется,
работа из рук вон валится,
на полати полезет, опять долой. Так до сумерек пробился, в токарню не пошел, сказал старику Пантелею, что поутру угорел в красильне.
Заметив, что Алексей Лохматый мало что точит посуду, как никому другому не выточить, но и в сортировке толк знает, Патап Максимыч позвал его к себе
на подмогу и очень доволен остался
работой его.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно. Только
работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не
на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Хоть иной катальщик и брезговал такой
работой: греховное, дескать, дело христианские руки поганить, катая шляпу
на бриту башку бусурманина, но таких не много бывало, потому что «татарка» товар сходный, никогда, бывало, не залежится.
— В годы взял. В приказчики.
На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за
работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю
на месяц и
на два, и больше: надо
на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать,
на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за
работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая
на воле от зари до зари, обедая, когда утро еще не забрезжило, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с
работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы.
В одной из таких зимниц, рано поутру, человек десять лесников, развалясь
на нарах и завернувшись в полушубки, спали богатырским сном. Под утро намаявшегося за
работой человека сон крепко разнимает — тут его хоть в гроб клади да хорони. Так и теперь было в зимнице лыковских [Волость
на реке Керженце.] лесников артели дяди Онуфрия.
Много ль тут времени
на работу-то останется, много ль наработаешь?..
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех
работа вровень держится, один перед другим ни
на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся
на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Мало, — отвечал Артемий. — Там уж не такая
работа. Почитай, и выгоды нет никакой… Как можно с артелью сравнять! В артели всем лучше: и сытней, и теплей, и прибыльней. Опять завсегда
на людях… Артелью лесовать не в пример веселей, чем бродить одиночкой аль в двойниках.
Внутри келий не было так приглядно и нарядно, как в женских скитах: большие, тяжелые столы, широкие лавки
на толстых, в целое бревно, ножках, изразцовые печи и деревянные столярной
работы божницы в углах — вот и все внутреннее убранство.
В работные кельи зашли, там
на монастырский обиход всякое дело делают: в одной келье столярничают и точат, в другой бондарь работает, в третьей слесарня устроена, в четвертой иконописцы пишут, а там пекарня, за ней квасная. В стороне кузница поставлена. И везде кипит безустанная
работа на обительскую потребу, а иное что и
на продажу… Еще была мастерская у отца Михаила, только он ее не показал.
Меж тем заводской барин, убоясь русской стужи, убрался в чужие края,
на теплые воды, забыв про петровскую свою
работу и про маленького Колышкина. Забыл бы и Русь, да не мог: из недр ее зябкий барин получал свои доходы.
До праздника с
работой управились… Горянщину
на пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему и не чаялось. И
на мельницах
работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили… С Низу письма получены:
на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
Уж как зарились удалы дóбры мóлодцы
На твою красоту ненаглядную,
Говорили ж тебе советны милы подруженьки:
«Уж счастлива ж ты, девица таланная,
Цветным платьем ты изнавешана,
Тяжелóй
работой ты не огружена,
Бранным словечушком не огрублена».
Только половина светлицы была видна ему.
На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а
на нем в золотых окладах иконы с зажженными перед ними свечами и лампадами.
На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы с неконченной
работой… О! у этих самых пялец,
на этом самом месте стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви…
На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной
работы, не помышляя о завтрашнем труде, резво бежит веселой гурьбой
на урочное место и дó свету водит там хороводы, громко припевая, как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев», как «В Арзамасе
на украсе собиралися молодушки в един круг», как «Ехал пан от князя пьян» и как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
— А вы
на то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело и станет спориться…
На ваши
работы долгого времени не требуется, недели в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья, в келью ко мне, у Фленушки в горницах будете вместе работать, а спать тебе в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не то Минодоре велю ложиться с тобой.
— Алексея Трифонова доводится мне в Красну Рамень посылать, — объявил Патап Максимыч стоявшей без шапок толпе работников. — Оттоль ему надо еще кой-куда съездить. Потому с нонешнего дня за
работами будет смотреть Григорий Филиппыч… Слушаться его!.. Почитать во всем… У него
на руках и расчеты заработков.
Опустилось солнышко за черную полосу темного леса; воротились мужики домой с полевой
работы, торопились они засветло отужинать — после Николина дня грешно в избах огонь вздувать. Трифон Лохматый, сидя
на лавке возле двери, разболокался [Раздевался.], Фекла с дочерьми ставила
на стол ужину… Вдруг к воротам подкатила пара саврасок.
На что сенокос — по
работе само последнее дело — и тут Карпушка не годится.
Межипарье [Межипарье — пора между весенними и летними полевыми
работами от конца посевов до начала сенокоса.] приспело, вывезли мужики
на паровые поля, сколько у кого накопилось, навозу, двойчатыми железными вилами бабы по всей полосе раскидали его, чтоб лежал ровненько — уродил хлеба полненько…
Работы мало, что ни вечер, то
на всполье хороводы, либо песни, либо лясы, балясы да смехи́
на улице у завалин…
На что славна была по всем местам наша горянщина, и ту изобидели: крещане [Жители Крестецкого уезда Новгородской губернии.] у токарей, юрьевцы да кологривцы у ложкарей отбивают
работу.
— А вот как, — ответил Василий Борисыч. — Человеку с достатком приглядеться к какому ни
на есть месту, узнать, какое дело сподручнее там завести, да, приглядевшись, и зачинать с Божьей помощью. Год пройдет, два пройдут, может статься, и больше… А как приглядятся мужики к
работе да увидят, что дело-то выгодно, тогда не учи их — сами возьмутся… Всякий промысел так зачинался.
Все поклали в сундуки — и одежу, и посуду, и другие вещи: мебель только да цветы остались. Уложившись, успокоилась Марья Гавриловна, и не то утомилась она непривычною
работою, не то
на душу темное облачко налетело, вдруг опустилась и взгрустнула.
Скитницы лошадям овса не жалеют, при малой
работе на хорошем корму толстеют кони и жиреют не хуже своих хозяек.
Везде покончили
работы, совершили вечернюю трапезу и разошлись по кельям
на боковую.
Келейка Таисеи была маленькая, но уютная. Не было в ней ни такого простора, ни убранства, как у матери Манефы, но так же все было опрятно и чисто. Отдав приказ маленькой, толстенькой келейнице Варварушке самовар кипятить, а
на особый стол поставить разных заедок: пряников, фиников, черносливу и орехов, мать Таисея сама пошла в боковушу и вынесла оттуда графинчик с водкой, настоянной плававшими в нем лимонными корками, и бутылку постных сливок, то есть ямайского рома ярославской
работы.
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего дня ответ тебе дам… Часы [Утренняя служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А
на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где по кельям у стариц… Свои-то в разгоне по случаю праздника, все за
работами… Так уж ты мне пособи.
Похоронами Ярилы, или Костромы, кончаются летние хороводы и гулянья, за ним наступает «страда» (усиленные полевые
работы на покосе,
на жнитве, молотьбе и т. д.).
— А с мужем-то как бы жила? — оставив
работу и устремив пытливый взор
на Парашу, спросила Аграфена Петровна.
На всяку
работу, каку ни возьми, Петр Степаныч, кто помоложе, тот рублем подороже.