Неточные совпадения
— С моим песком Чапурин уверится, — начал паломник. — Этот песок хоть
на монетный двор — настоящий. Уверившись, Чапурин
бумагу подпишет, три тысячи
на ассигнации выдаст мне. Недели через три после того надо ему тысяч
на шесть ассигнациями настоящего песку показать, — вот, мол,
на твою долю сколько выручено. Тогда он пятидесяти тысяч целковых не пожалеет… Понял?
Три белицы принесли
бумаги и стали писать «памятки»
на раздачу сиротам. Манефа вынула из кармана три письма и, подав казначее, сказала...
На другой день отдал он
бумагу и билеты нареченному тестю. Продали Машу, как буру корову.
— И не говори!.. Оборони тебя Господи, если кому проговориться смеешь, — строго сказал Патап Максимыч, оборотясь лицом к Алексею. — Это тебе
на разживу, — прибавил он, подавая пачку ассигнаций, завернутую в розовую чайную
бумагу. — Не злом провожаю… Господь велел добром за зло платить… Получай!
И читали там, вычитывали, каково каждый паренек обучается, а которы ребята отучи-лись, тем аттестаты раздавали
на большой
бумаге за красной печатью, за подписом самого господина управляющего.
Спалив токарню, сам же писарь, как ни в чем не бывало, подговаривал Трифона подать становому объявление. «Как зачнется следствие, — думал он, — запутаю Лохматого
бумагами, так оплету, что овина да жалоб и
на том свете не забудет». Спознал Морковкин, что Трифон не хочет судиться, что ему мужики «спасибо» за то говорят.
— А вот как, — сказал Трифон. — Утре пораньше поезжай ты к Патапу Максимычу, покланяйся ему хорошенько, чтоб удельному голове словечко закинул, чтоб голова беспременно велел Карпушке
бумагу для казначея тебе выдать. А в приказе пачпорта не бери… Карпушка такую статью, пожалуй, влепит, что в первом же городу в острог угодишь…
На такие дела его взять!
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то
бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги
на ногу… И то у Морковкина
на уме было: не вышло б передряги за то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
Пока Алексей справлял семипоклонный начáл, голова раздумывал: «Оставаться ему не годится… Узнает Морковкин про Ветлугу, разом его приплетет… А этот
на следствии покажет, что я посылал… Съездить, видно, завтра в приказ да выдать бумагу-то… А тенетник-от!.. А мошки-то!.. Приспичило же пострела в такое нужное время!..»
Когда Алексей явился в приказ, дело было уже сделано и
бумага ему тотчас выдана. Ступай, значит,
на все
на четыре стороны.
Кончив писанье, несколько раз прочитала
бумагу и, медленно сложив ее, взяла с божницы келейную икону Корсунской Богородицы. Сзади той иконы был едва заметный «тайничок». Такие тайнички
на затыле икон нередки у старообрядцев; в них хранят они запáсные дары
на смертный случай. Тайничок Корсунской иконы был пуст… И положила туда Манефа
бумагу, что написала, и, задвинув тайник крышечкой, поставила икону
на место.
Привез из конторы
бумагу, надпись
на ней «самонужнейшее».
Когда Фленушка вошла в келью Манефы, та показала ей
на стол, где уже лежала
бумага и стояла чернильница. Манефа сказала...
Ссылался
на печатную родословную книгу, показывал родовые
бумаги, и в речах его правда была.
Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуй; ее руки были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые
на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере.
Какие это люди на свете есть счастливые, что за одно словцо, так вот шепнет на ухо другому, или строчку продиктует, или просто имя свое напишет
на бумаге — и вдруг такая опухоль сделается в кармане, словно подушка, хоть спать ложись.
Неточные совпадения
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря
на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. // Дай, няня, мне перо,
бумагу // Да стол подвинь; я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений
на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено
бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Бумаги, крепости
на мертвые <души> — все было теперь у чиновников!
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в
бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос
на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
Экой я дурак в самом деле!» Сказавши это, он переменил свой шотландский костюм
на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и
бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату совершать купчую.