Неточные совпадения
Стоит
мать Манефа в моленной перед иконами, плачет горькими, жгучими слезами. Хочет
читать, ничего не видит, хочет молиться, молитва на ум нейдет… Мир суетный, греховный мир опять заговорил свое в душевные уши Манефы…
Во время родов
мать Платонида не отходила от Матренушки. Зажгла перед иконами свечу богоявленскую и громко, истово, без перерывов, принялась
читать акафист Богородице, стараясь покрывать своим голосом стоны и вопли страдалицы.
Прочитав акафист, обратилась она к племяннице, но не с словом утешения, не с словом участия. Небесной карой принялась грозить Матренушке за проступок ее.
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с
матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда
прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не вода.
И
матери добросовестно исполняли свои обязанности: неленостно отправляли часовенную службу, молясь о здравии «благодетелей», поминая их сродников за упокой,
читая по покойникам псалтырь, исправляя сорочины, полусорочины, годины и другие обычные поминовения.
— Читай-ка,
мать Таифа, — сказала игуменья, подавая казначее роспись. — Благо, все почти
матери здесь в сборе,
читай, чтобы всем было ведомо, какое нашей святой обители сделано приношенье.
Мать Таифа, с трудом разбирая скоропись, медленно стала
читать...
— Пишите, девицы, — сказала Манефа, — в ряд после Патапа Максимыча семейства: «за здравие Никиты, Евдокии, Анисии с чадами», а на затыле пишите: «за упокой Герасима новопреставленного». Другое письмо
читай,
мать Таифа.
— Пишите, девицы: «за здравие Сергия и Домны», — проговорила обычным невозмутимым голосом Манефа. — Третье письмо
читай,
мать Таифа.
Проводя игуменью, все стали вокруг столов. Казначея
мать Таифа, как старейшая, заняла место настоятельницы. Подали в чашках кушанье, Таифа ударила в кандию,
прочитали молитву перед трапезой, сели и стали обедать в строгом молчании. Только один резкий голос канонницы, нараспев читавшей житие преподобного Ефрема Сирина, уныло раздавался в келарне.
— И греха в том нет никакого, — ответила Фленушка. — Падение — не грех, хоть матушку Таифу спроси. Сколько книг я ни
читала, столько от
матерей ни слыхала — падение, а не грех… И святые падали, да угодили же Богу. Без того никакому человеку не прожить.
После долгого совещания с Евпраксией Аксинья Захаровна решила гнать Пантелея на тройке обратно в Комаров и спросить уставницу
мать Аркадию, кому в обители за матушку богомольствуют, а с тех пор на всякий случай
читать каноны Иоанну Предтече, скорому помощнику от головной боли, да преподобному Марою, целителю трясавичной болезни.
Отправили часы, Манефа
прочла отпуст. Уставщица
мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною «одеждой» с нашитыми на каждой стороне осьмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея
мать Таифа положила на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун [Канун — мед, поставленный на стол при отправлении панихиды.], блюдо с кутьей, другое с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших…
Спешно и вполголоса
прочитала канонница смутившие ее речения…
Матери потупили взоры, белицы тихонько перемигивались, прихожие христолюбцы лукаво улыбались.
— Ниже
читай: «Басни до конца», — прервала Таифу
мать Манефа.
Но вечером в задней горнице, где ставлена была у Лохматого небольшая моленная, справив уставные поклоны и
прочитав положенные молитвы, долго и тоскливо смотрела огорченная
мать на лик Пречистой Богородицы.
Учительная
мать Аркадия меж тем громогласно
читала наизусть поучение о прелести и суете мира сего.
На скитских праздниках, на келейных сборищах за трапезами, куда сходится народ во множестве, боголюбивые старцы и пречестны́е
матери истово и учительно
читают из святочтимого Стоглава об Иванове дне: «Сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание и бесстудный говор, на бесовские песни и плясания и на богомерзкие дела… И те еллинские прелести отречены и прокляты…»
И стали боголюбивые старцы и пречестные
матери во дни, старым празднествам уреченные, являться на Светлый Яр с книгами, с крестами, с иконами… Стали на берегах озера
читать псалтырь и петь каноны, составили Китежский «Летописец» и стали
читать его народу, приходившему справлять Ярилины праздники. И на тех келейных сходбищах иные огни затеплились — в ночь на день Аграфены Купальницы стали подвешивать к дубам лампады, лепить восковые свечи, по сучьям иконы развешивать…
— За любовь благодарим покорно, Петр Степаныч, за доброе ваше слово, — с полным поклоном сказала
мать Таисея. — Да вот что, мои дорогие, за хлопотами да за службой путем-то я с вами еще не побеседовала, письма-то едва
прочитать удосужилась… Не зайдете ль ко мне в келью чайку испить — потолковали б о делах-то…
Стала
мать Таисея
читать...
Испугался купчик немалой книги. «Как угораздит
мать Таисею
читать ее до конца! — подумал и перемигнулся с саратовцем: — Ты, мол, не засиживайся; только я шелохнусь, ты за шапку да вон, пора, дескать, нам».
Матери за трапезой
читали им от Писания и кляли-проклинали мирские потехи, что от Бога отводят, к бесóм же на пагубу приводят.
Все изумились, слушая Августу. Сказание из рук в руки переходило, все
читали и все удивлялись, что не так в нем сказано, как молва говорила и как все
матери сколько лет всем рассказывали.
Беспокойно и тревожно провели ту ночь
матери приезжие и
матери обительские. То и дело просыпались они от громкого смеха, от веселых криков и заздравных песен подгулявших «благодетелей». Осеняя себя крестным знамением,
читали они третий псалом Давида царя: «Господи, что ся умножиша стужающии ми?»
Неточные совпадения
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру
читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
— Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с тобою, Дуня! — сказала
мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы
прочитать всю ее мысль и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и защищает Родю, а стало быть, простила его. — Я уверена, что он завтра одумается, — прибавила она, выпытывая до конца.
Письмо
матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он
читал письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове, и решена окончательно: «Не бывать этому браку, пока я жив, и к черту господина Лужина!»
Когда Настасья вышла, он быстро поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его
матери, учившей его когда-то
читать и писать.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал
читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.