Неточные совпадения
— Что
моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой,
матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что день прошел.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж
моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то
матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
—
Матушка!.. Святая твоя душа!.. Аграфена Петровна!.. Будь матерью
моим сиротам!..
Послушайте-ка,
матушка Манефа, про
мои странства по дальним палестинам…
И встосковалось же тогда сердце
мое по
матушке по России…
—
Матушка!.. Родная ты
моя!.. — упавшим голосом, едва слышно говорила девушка. — Помолись Богу за меня, за грешницу…
—
Мое дело, голубушка, иное, — усмехаясь, ответила Фленушка. — Мне только слово сказать, зараз свадьбу «уходом» сыграем…
Матушку только жаль, — вздохнув, прибавила она, — вот что… В гроб уложишь ее.
Извещаю вас,
матушка, что Вареньке
моей Бог судьбу посылает.
—
Матушка! — быстро подхватила Марья Гавриловна, вскинув черными своими глазами на Манефу. — Жизнь
мою вы знаете — это ль еще не горе!..
— Прошу вас,
матушка, соборне канон за единоумершего по новопреставленном рабе Божием Георгии отпеть, — сказала Марья Гавриловна. — И в сенаник извольте записать его и трапезу на
мой счет заупокойную по душе его поставьте. Все,
матушка, как следует исправьте, а потом, хоть завтра, что ли, дам я вам денег на раздачу, чтоб год его поминали. Уж вы потрудитесь, раздайте, как кому заблагорассудите.
— Нет, нет,
матушка, не говорите мне этого, — с горечью ответила Марья Гавриловна, продолжая ходить взад и вперед. — Мне-то не говорите… Не терзайте душу
мою… Не поминайте!..
— Похоже на то,
матушка, — сказал Пантелей, — по крайности так
моим глупым разумом думается.
— А в раздачу сиротам на каждый двор по рублю… Каждой сестре, пришедшей в день сей из скудных обителей, по рублю… Прихожим христолюбцам, кто нужду имеет, по рублю… И та раздача не из обительской казны, а от
моего недостоинства… Раздавать будет мать Таифа… А ты,
матушка Таифа, прими, кроме того, двести рублей в раздачу по нашей святой обители.
— Прости, Христа ради,
матушка, — едва слышно оправдывалась она, творя один земной поклон за другим, перед пылавшею гневом игуменьей. — Думала я Пролог вынести аль Ефрема Сирина, да на грех ключ от книжного сундука неведомо куда засунула… Память теряю,
матушка, беспамятна становлюсь… Прости, Христа ради — не вмени оплошки
моей во грех.
—
Моя вина,
матушка,
моя вина… Прими покаяние, прости меня, грешную, — молвила уставщица у ног игуменьи.
— Расскажи ты мне, Алексей Трифоныч, расскажи, родной, как поживают они,
мои ластушки, как времечко коротают красавицы
мои ненаглядные? — пригорюнясь, спрашивала она гостя, сидевшего за большой сковородкой яичницы-глазуньи. — Как-то они, болезные
мои, у батюшки в дому взвеселяются, поминают ли про нашу обитель, про
матушек да про своих советных подружек?
— Какая ж ты, Таня, недогадливая! — сказала она. — Как это ты до сих пор не можешь понять, что когда у
матушки бывают посторонние люди, особенно из Москвы, так, идучи к ней, надо одеваться нарядней. Все знают про
мои достатки — выдь-ка я к людям растрепой, тотчас осудят, назовут скрягой.
— По
моему рассужденью,
матушка, — сказала на то Марья Гавриловна, — если человек гордится перед слабым да перед бедным — нехорошо, недобрый тот человек… А кто перед сильным да перед богатым высоко голову несет, добрая слава тому.
— Как не сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó муже была. Овдовевши, что
мое же дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья,
матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
— Какие ж труды
мои,
матушка? — с смиренной улыбкой говорил на то Василий Борисыч. — Никаких мне трудов тут не было. Самому приятно было… Не за что мне подарков приносить.
— Вольно тебе,
матушка, думать, что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла, мало ли, много — своего ума накопила… А кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и та меньше знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб из-за
моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
— Очень уж вы меня возвышаете,
матушка, паче меры о
моих кой-каких церковных послугах заключаете, — после недолгого молчания ответил Василий Борисыч. — На́ эти дела много людей смышленей да поумней меня найдется.
— Как перед Богом,
матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами,
матушка, я по всей откровенности — душа
моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь,
матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
— Плохо
мое здоровье,
матушка, — отвечала вдовушка, облокотясь на стол и медленно склоняя на руку бледное лицо свое.
— Кланяйтесь Патапу Максимычу, — молвила Марья Гавриловна. — Скажите: всей бы душой рада была у него побывать, да вот здоровье-то
мое какое. Аксинье Захаровне поклонитесь,
матушка, Параше…
— С колдуньей,
матушка… С Егорихой!.. — сказала Виринея и, перекрестясь, примолвила: — Прости, Господи,
моя согрешения!..
— Нечего делать! По-твоему быть… Хоть ночку-другую не придется поспать, а чтоб Дунюшку потешить, чего не сделаешь?.. Ну поедем, поедем к
матушке Манефе, на старое твое пепелище, где тебя,
мою голубушку, уму-разуму учили, — прибавил Смолокуров, ласково гладя дочь по головке.
— Да,
матушка, едино Божие милосердие сохранило нас от погибели, — отозвался Василий Борисыч. — Грешный человек, совсем в жизни отчаялся. «Восскорбех печалию
моей и смутихся… Сердце
мое смутися во мне, страх смерти нападе на мя, болезнь и трепет прииде на мя… но к Богу воззвах, и Господь услыша мя». Все,
матушка, этот самый — пятьдесят четвертый псалом я читал… И услышал Господь грешный вопль
мой!..
— Разве не вижу я любви твоей ко мне,
матушка? Аль забыла я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. —
Матушка,
матушка!.. Как перед истинным Богом скажу я тебе: одна ты у меня на свете, одну тебя люблю всей душой
моей, всем
моим помышлением… Без тебя,
матушка, мне и жизнь не в жизнь — станешь умирать и меня с собой бери.
— Через два месяца скажу я тебе, в силах ли буду исполнить желанье твое, — вставая с места, сказала Фленушка. — Не
мое то желанье — твое… А снесу ль я иночество, сама не знаю… Теперь к себе пойду… запрусь, подумаю. Не пущай никого ко мне,
матушка… Скажи, что с дороги устала аль что сделалась я нездорова.
— А
мой совет,
матушка, будет такой, — немного подумавши, молвила мать Ираида. — Оленушка в Хвалыне живет у Стромиловых, на другой день Казанской выйдет ей срок — годовщина. Сплыть бы ей до Саратова, там ведь близехонько, тем же бы днем на пароходе поспела.
— Пухнет вся,
матушка, ноги стали что бревна, — возразила Ираида. — По
моему замечанью, до весны вряд ли она и протянет… А что хорошего больную послать да немощную?.. От благодетелей остуда, да и ей невмоготу… За псалтырем-то день-ночь стоять и здоровый с непривычки как раз свалится… Как возможно, нездоровых читалок в такие люди посылать?..
—
Мои речи все те же будут,
матушка, — ответила казначея. — Опричь Оленушки, некого… Сама видишь, сама знаешь.
— Невмоготу было,
матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову
моему, мать Таисея, не в силах была добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится,
матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
— С просьбой до тебя я,
матушка, с докукой
моей великою!.. — умильно, покорно, чуть не со слезами начала мать Таисея.
— Рада служить, чем могу, — ласково, но сдержанно ответила Манефа. — Что в
моей мочи, всем тебе,
матушка, готова служить.
— Да вот беда-то
моя,
матушка, послать-то некого, — жалобно продолжала мать Таисея.
Помоги Христа ради,
матушка, пособи в великом горе
моем, заставь за себя вечно Бога молить…
— Пришли же, не забудь, трудниц-то. Да пораньше бы приходили… Дресвы на мытье полов у меня, кажись, мало, с собой бы захватили. Да окошки еще надо
помыть, лестницы…
Матушка Аркадия все им укажет… Прощай, мать Таисея. Спаси тебя Христос, Царь Небесный!..
— Тридцать два варенца,
матушка. По
моему расчету на почетны столы за глаза хватит, — сказала мать Виринея. — Пришлым столы на дворе, чай, будут?.. Не обносить же их варенцами.
Евдокеюшку послать — Виринеюшки жаль: восемь годов она сряду в читалках жила, много пользы принесла обители, и
матушке Виринее я святое обещанье дала, что на дальнюю службу племянницу ее больше не потребую… и что там ни будь, а старого друга, добрую
мою старушку, мать Виринею, не оскорблю…
— За тобой-то ходить стоскуюсь я,
матушка? — с живостью воскликнула Фленушка, и слезы, искренние слезы послышались в ее голосе. — За что ж ты меня таково обижаешь?.. Да я ради тебя не то что спокой, жизнь готова отдать… Ах,
матушка,
матушка!.. Не знаешь ты, что одна только ты завсегда во всех
моих помышлениях… Тебя не станет — во гроб мне ложиться!..
— Вечор от Таифушки письмо получила я, — сказала Манефа. — Пишет, что в Москве и Гусевы, и Мартыновы, и другие значительные наши христиане с радостию готовы принять на опасное время сие многоценное сокровище. И
мой бы совет тебе,
матушка Августа, отвезти Владычицу поскорее в Москву…
— Знаю я,
матушка… знаю, Флена Васильевна!.. Все знаю!.. — накинулась на нее Устинья. — Меня, сударыня, не проведешь. Сердце-то вещун: чует, от кого добро, от кого худо, — продолжала она, злобно косясь на Парашу. — Да нет, погоди, прежде времени не радуйся!.. Не на радость будет отъезд
моей обидчице!.. Пришла пора и мне свою песенку спеть!.. Доводится и мне провести свою борозду!.. Так-то, сударыня!..
— Не разрывай ты сердца
моего,
матушка!.. — едва слышно промолвила Фленушка.
Сами же вы, сиречь Рогожского кладбища попечители, покойницу
матушку Екатерину,
мою предместницу, извещали, что деяние московского собора триста сорокового года яко не бывшее вменили.
— Дело слажено, — ответила мать Таисея, — готова, сударь
мой, готова, седни же отправляется. Так
матушка Манефа решила… На óтправку деньжонок бы надо, Петр Степаныч. Покучиться хоть у ней же, у
матушки Манефы. Она завсегда при деньгах, а мы, убогие, на Тихвинскую-то больно поиздержались.
— Купи
моей матушке попадье гарнитуровый сарафан да парчовый холодник. Не купишь, так прижму, что вспокаешься, — сказал Сушило.