Неточные совпадения
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот
хороший; и
все у него клеилось, шло как по маслу.
— Свежего купим. Гости
хорошие, надо, чтоб
все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости, что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
Все хорошей рукой облажу; и толковать про то больше не станем…
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и
все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки
лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Все работники, что были по околотку, нанялись уж к нему; кроме того, много работы роздано было по домам, и задатки розданы
хорошие.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты
всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
— Боязно, Фленушка, — молвила Настя. — Сердце так и замрет, только про это я вздумаю. Нет,
лучше выберу я времечко, как тятенька ласков до меня будет, повалюсь ему в ноги, покаюсь во
всем, стану просить, чтоб выдал меня за Алешу… Тятя добрый, пожалеет, не стерпит моих слез.
— Плату положил бы я
хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе
все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы
все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Денег не жалей, управь только
все на самую
хорошую руку.
Урожается иной раз у
хорошего отца такое чадушко, что от него только горе да бесчестье: роду поношенье,
всему племени вечный покор.
— Уху сварю, — отвечала Никитишна. —
Хороших стерлядок добыл Патап Максимыч, живы еще и теперь, у меня в лохани полощутся. После ухи кулебяку подам, потом лося, что из Ключова с собой привезла, осетра разварим, рябков в соусе сготовим, жареных индюшек, а после
всего сладкий пирог с вареньем.
Отец ее был хоть не из великих тысячников, но
все же достатки имел
хорошие и жил душа в душу с молодой женой, утешаясь, не нарадуясь на подраставшую Груню.
После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа Максимыча и
всех, кто тут был, что у господ в
хороших домах так не водится, никто перед чаем ни настойки, ни мадеры не пьет.
Хороший паренек, услужливый, почтительный, богомольный, а
все бы не след так приближать его.
Изойдите вы теперь
все хорошие дома по московскому аль по петербургскому купечеству, из нашего то есть сословия, везде это найдете…
Мать Платонида не знает, как благодарить тороватого братца, а у самой на уме: «Полно теперь, мать Евсталия, платком своим чваниться.
Лучше моего нет теперь во
всей обители. А как справлю суконную шубу на беличьем меху, лопнешь от злости, завидущие глаза твои».
— Оно, конечно, воля Божия первей
всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты
лучше не надо.
А
все ж моя Настасья не порогом поперек вам стала, ищите где
лучше и на мне не взыщите, коли до той поры Настасье другой жених по мысли найдется.
— Да так-то оно так, Максимыч, — отвечала Аксинья Захаровна. — А
все бы
лучше, кабы он в подклете обедал и без тебя бы наверх не ходил… Что ему здесь делать?.. Не веришь ты, кормилец,
все сердечушко изныло у меня…
—
Все хорошо дорогу знают, — отвечал дядя Онуфрий. — А вот Артемий, я тебе, ваше степенство, и даве сказывал,
лучше других знает, потому что недавно тут проезжал.
Доехав до своей повертки, передние лесники стали. За ними остановился и
весь поезд. Собралась артель в кучу, опять галдовня началась… Судили-рядили, не
лучше ль вожакам одну только подводу с собой брать, а две отдать артели на перевозку бревен. Поспорили, покричали, наконец решили — быть делу так.
— Мало, — отвечал Артемий. — Там уж не такая работа. Почитай, и выгоды нет никакой… Как можно с артелью сравнять! В артели
всем лучше: и сытней, и теплей, и прибыльней. Опять завсегда на людях… Артелью лесовать не в пример веселей, чем бродить одиночкой аль в двойниках.
Тот ему тайное слово сказал да примолвил: «И с вещбой далеко не уедешь, а вылей ты золоту пушку, к ней золоты ядра да золоты жеребья, да чтоб золото было
все церковное, а и
лучше того монастырское…
— Как бы от недобрых людей не было опаски,
лучше бы лесного житья во
всем свете, кажись, не сыскать…
Такой обед закатил отец Михаил… А приготовлено
все было хоть бы Никитишне впору. А наливки одна другой
лучше: и вишневка, и ананасная, и поляниковка, и морошка, и царица
всех наливок, благовонная сибирская облепиха [Поляника, или княженика, — rubus arcticus; облепиха — hippophаё rhamnoides, растет только за Уральскими горами.]. А какое пиво монастырское, какие меда ставленные — чудо. Таково было «учреждение» гостям в Красноярском скиту.
— Денежный человек, — изба
хорошая, кони, коровы,
все в порядке… Баклушами кормится — баклушник.
—
Хорошая она старица, да уж добра через меру, — молвила Манефа, несколько успокоившись и ложась на войлок, постланный на лежанке. — Уластить ее немного надо. У меня пуще
всего, чтоб негодных толков не пошло про обитель, молвы бы не было… А тараканов в скотной морозили?
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют, что ежели он на кого ощетинится, тому
лучше с бела света долой. Не то что нас с тобой,
всю обитель вверх дном повернет.
Свадьбу сыграем в пятницу перед Масленой, хоша и не
все приготовлено, да не ждать же Фоминой недели, — что
хорошего томить жениха с невестой?..
Голова, погладив бороду, собственноручно подлил
хорошему человеку вина и примолвил: «Пожалуйте-с!..» Тостов было множество, пили за
всех и за
вся.
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал, что тут прежде
всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому ни гугу,
лучше будет.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много
хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по
всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Какие шутки! — на
всю комнату крикнул Макар Тихоныч. — Никаких шуток нет. Я, матушка, слава тебе Господи, седьмой десяток правдой живу, шутом сроду не бывал… Да что с тобой, с бабой, толковать — с родителем
лучше решу… Слушай, Гаврила Маркелыч, плюнь на Евграшку, меня возьми в зятья — дело-то не в пример будет ладнее. Завтра же за Марью Гавриловну дом запишу, а опричь того пятьдесят тысяч капиталу чистоганом вручу… Идет, что ли?
Посмотрите на наши обычаи, узнаете наше житье-бытье и, коли понравится, ставьте к зиме келью себе, местечко отведу
хорошее, возле самой часовни, и садик разведете и
все, что вам по мысли придется.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на
всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу,
хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Вода, в которую он пущен, считается в простонародье целебною.], другая — напоить ее вином, наперед заморозив в нем живого рака, третья учила — деревянным маслом из лампадки
всю ее вымазать, четвертая — накормить овсяным киселем с воском, а пятая уверяла, что нет ничего
лучше, как достать живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая рыбу богоявленской свечой.
В стряпущей тоже
все удалось: пироги не подгорели, юха курячья с шафраном сварилась на удивленье, солонина с гусиными полотками под чабром вышла отличная, а индюшку рассольную да рябчиков под лимоны и кума Никитишна не
лучше бы, пожалуй, сготовила.
— А у матушки Маргариты в Оленеве про вас не то говорят, — отвечал Василий Борисыч. — Там очень похваляют здешнее пение, говорят, что
лучше вашего клира по
всем скитам нет…
— Рассказывай про лапушку-сударушку, — молвила Фленушка, подавая Алексею чашку чая. — Что она? Как
все идет у вас? По-прежнему ль по-хорошему, аль как по-новому?
Хорошей жизни Алексею
все хочется, довольства, обилья во
всем; будь жена хоть коза, только б с золотыми рогами, да смирная, покладистая, чтоб не смела выше мужа головы поднимать!..
— Эх, матушка, будто на свете уж и не стало
хороших людей?.. Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча попрошу… Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное дело устроил, а теперь подите-ка вы… По
всей Волге гремит имя Колышкина.
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на
все четыре стороны…
Всем, кого встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример
лучше чапуринского… Так
всем и сказывай… Слышишь?
— Знаю, что не обидит, — заметил Трифон, — а
все бы
лучше договориться. Знаешь пословицу: «Уговор крепче денег»… Однако ж прежню-то ряду сполна за тобой оставил аль по-новому как?
На пароходы так на пароходы рядись, а
всего бы
лучше, когда б Патап Максимыч по своему великодушию небольшим капитальцем тебя не оставил, да ты бы в городу торговлишку какую ни на есть завел…
— Не может быть того, чтоб Трифонов сын воровскими делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил.
Хорошие люди
все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что в дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и что
все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем как о сыне, что-то такое больно
хорошее на стороне для него замышляет…
Всем она очень понравилась, и
все много благодарили Василья Борисыча, что такую
хорошую стихеру вывез из Москвы на Керженец…
Здесь любо-дорого посмотреть на крестьянина, у самого последнего бедняка изба большая, крепкая, просторная, на боку не лежит, ветром ее не продувает, зимой она не промерзает, крыта дранью, топится по-белому, дров пали сколько хочешь; у каждого хозяина чисто, опрятно, и
все прибрано по-хорошему…
— Это так точно, — с довольной улыбкой подтвердил Чапурин. — Сам тех мыслей держусь. Складчи́на последнее дело… Нет того
лучше, как всякий Тит за себя стоит… А эти нонешни акции, да компании, да еще пес их знает какие там немецкие штуки —
всем им одна цена: наплевать.
— Полно, Патапушка,
все одного кустика ветки,
всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, — сказала Манефа. — Может, и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться. Я бы, кажись, в одной свитке осталась, со
всех бы икон ризы сняла, только бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего бы не пожалели!.. Опять же и благодетели нашлись бы, они б не оставили…