Неточные совпадения
— Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на
то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю, что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь
же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои
к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
— Что? Зазнобушка завелась? — приставала
к ней Фленушка, крепко обняв подругу. — А?.. Да говори
же скорей — сора из избы не вынесем… Аль не знаешь меня? Что сказано,
то во мне умерло.
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач
к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все
же крестьянин. А жених-то мало
того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты
к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало ли что может приключиться… Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А
к тебе, Прасковья, я Анафролью пришлю, чтоб и ты не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь, не
то смотри!.. Перейди
же туда, Фленушка.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а
то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А
к отцу-то сегодня сходи
же. Что до воскресенья откладывать!
Сбегал Никифор
к попу. И поп
те же речи сказывает. Делать нечего. Поп свяжет, никто не развяжет, а жена не гусли, поигравши, ее не повесишь. Послал за вином, цело ведро новобрачные со сватами роспили. Так и повалились, где кто сидел.
— Хорошая невеста, — продолжал свое Чапурин. — Настоящая мать будет твоим сиротам… Добрая, разумная. И жена будет хорошая и хозяйка добрая. Да
к тому ж не из бедных — тысяч тридцать приданого теперь получай да после родителей столько
же, коли не больше, получишь. Девка молодая, из себя красавица писаная… А уж добра как, как детей твоих любит: не всякая, братец, мать любит так свое детище.
— Да не хмурься
же, Настенька! — шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь
к ней будто для
того, чтоб ожерелье на шее поправить. — Чтой-то ты, матка, какая сидишь?.. Ровно
к смерти приговоренная… Гляди у меня веселей!.. Ну!..
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича
к заведенью и
к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять
же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для
того и взял молодого Лохматого.
— Оборони Господи! — воскликнула Манефа, вставая со стула и выпрямляясь во весь рост. — Прощай, Фленушка… Христос с тобой… — продолжала она уже
тем строгим, начальственным голосом, который так знаком был в ее обители. — Ступай
к гостям… Ты здесь останешься… а я уеду, сейчас
же уеду… Не смей про это никому говорить… Слышишь? Чтоб Патап Максимыч как не узнал… Дела есть, спешные — письма получила… Ступай
же, ступай, кликни Анафролию да Евпраксеюшку.
В
тот же день Салоникея, идучи от вечерни, увидала на часовенном дворе знакомую молодицу. Зазвала ее
к себе, чайком попотчевала, водочкой, пряничками, а потом и стала ей говорить...
— О чем
же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь
к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас
же бы остались. Теперь
те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
— А как
же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, —
те даются человеку, кого Бог благословит… А где, в котором месте,
те Божьи клады положены, никому не ведомо. Кому Господь захочет богатство даровать,
тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и
к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть: там прописано, где клад зарыт, каким видом является и каким зароком положен… Эти клады страшные…
— Как
же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят муж,
к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч, так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся… Право
же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и
та в пути разрешает.
И рвались
же к нему на службу, а кто попал,
тот за хозяина и за его добро рад бывал и в огонь и в воду.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А
к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем
же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще
тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
В
то же время по крутому спуску
к реке Казанке, из Тайницких ворот кремля, двинулось другое шествие.
— Пускай до чего до худого дела не дойдет, — сказал на
то Пантелей, — потому девицы они у нас разумные, до пустяков себя не доведут… Да ведь люди, матушка, кругом, народ
же все непостоянный, зубоскал, только бы посудачить им да всякого пересудить… А
к богатым завистливы. На глазах лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить… Чего доброго, таких сплеток наплетут, таку славу распустят, что не приведи Господи. Сама знаешь, каковы нынешние люди.
Марья Гавриловна согласилась на упрашивание Фленушки и на другой
же день обещалась написать
к Патапу Максимычу.
К тому ж она получила от него два письма, но не успела еще ответить на них в хлопотах за больной Манефой.
—
К Троице!.. Гм!.. Кажись, можно
к тому времени обладить все, — раздумывала Фленушка. — Мы твоего Семенушку за бока. Его
же мало знают здесь, дело-то и выходит подходящее.
— Ай да приказчик!.. Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет… Намедни с Фленушкой, теперь с этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий… Ха-ха-ха! Прилипчив
же ты, парень,
к женскому полу!.. На такую рябую рожу и
то польстился!.. Ну ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь
к себе чаль, Бог увидит, хорошеньку пошлет.
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей
к отцу Михаилу, а
к вечеру
того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему
то письмо. Богатая вдова пишет так почтительно, с «покорнейшими» и «нижайшими» просьбами — любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну кликнул.
— А насчет
тех двадцати тысяч вы не хлопочите, чтобы
к сроку отдать их… Слышала я, что деньги в получке будут у вас после Макарья, — тогда и сочтемся. А
к Казанской не хлопочите — срок-от, помнится, на Казанскую, — смотрите
же, Патап Максимыч, не хлопочите. Не
то рассержусь, поссорюсь…
— Опять
же на Фоминой неделе Патап посылал с письмом
к отцу Михаилу
того детину… Как бишь его?.. забываю все… — говорила Манефа.
То бесовские коби, твердят старицы белицам, óт Бога они отводят,
к бесам
же на пагубу приводят.
И благословил пречестный отец Софонтий
того пустынножителя Варлаама огненною смертию живот свой скончати, аще приидут
к нему ратные люди, лести
же их отнюдь не послушати…
— Лесной тропой вряд ли пять верст наберется, — ответила Манефа. — В
том же лесу учительной матери Голиндухи гробница. И
к ней богомольцев много приходит.
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с умным лицом и добродушным взором живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие
же, как и она, постные, такие
же степенные. Молодых с ними не было, да очень молодых в их скиту и не держали…
То была шарпанская игуменья, мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла
к ней Фленушка.
Но такое доброе настроение скоро миновало. Куда ни пойдет Алексей, где ни вздумает прислушаться
к людским толкам, везде одни и
те же речи: деньги, барыши, выгодные сделки. Всяк хвалится прибылью, пуще смертного греха боится убыли, а неправедной наживы ни един человек в грех не ставит.
— Ой! Алексей Трифоныч! — захохотал между
тем Колышкин, откидываясь назад на диване. — Уморишь ты меня, пострел этакой, со смеху!.. Ишь
к чему веру-то применил!.. Ну, парень, заноза
же ты, как я посмотрю!.. Услыхали б тебя келейные матери — ух! задали бы трезвону!.. Право!.. Ах, озорник ты этакой!.. Ха-ха-ха!.. Вера не штаны!.. Ха-ха-ха!..
— Продали… Как
же. На прошлой неделе за пятьдесят тысяч продали. И денежки чистоганом получили, без рассрочек, — ответил
тот. — Теперь «Соболь» последний раз от Молявиных бежит… Как разгрузится —
к новой хозяйке поступит. Сдавать его здесь будут.
— Да через неделю беспременно надо на пароход поспеть.
К тому времени с Низу он выбежит: приму кладь, да
тем же часом в Рыбную.
К Патапу Максимычу!.. В Осиповку!.. Легко молвить, мудрено сделать… Заказан путь, не велено на глаза показываться. Сказать про
то родителю нельзя, смолчать тоже нельзя… Что
же делать?.. Опять, видно, грех на грех накладывать, опять обманные речи отцу говорить… Что
же?.. Теперь уж не так боязно — попривык.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство, на
той неделе надо беспременно на пароходе в Рыбинск бежать…
К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы
тем же часом в город за пачпортом… — с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
Жигарев посмелей меня был, да и пьян
же к тому, даром что Страстная, пóлы в зубы, да, не говоря худого слова, мах в окошко…
— «Так я пóд вечер наряжу, святый отче…» А игумен опять
то же слово: «Как знаешь!..» На другой день поу́тру опять
к нему отец Парфений приходит, глядит, а игумен так и рыдает, так и разливается-плачет…
— Не
к рукам мне его деньги, — ответил Василий Борисыч. — Какой я купец, какой торговец?.. Опять
же не
к тому я готовил себя.
— Да хоть бы
того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого человека ни из старых, ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли,
к кому церковный-от насильник причитается?..
Нарочно
к маклеру ездил, советовался… говорит
то же самое…
— Как
же это так?.. Из скитов да
к нам?.. В церковь
то есть? — спросил Колышкин.
— Уехали-то вы, матушка, поутру, а вечером
того же дня гость
к ней наехал, весь вечер сидел с ней, солнышко взошло, как пошел от нее. Поутру опять долго сидел у ней и обедал, а после обеда куда-то уехал. И как только уехал, стала Марья Гавриловна в дорогу сряжаться, пожитки укладывать… Сундуков-то что, сундуков-то!.. Боле дюжины. Теперь в домике, опричь столов да стульев, нет ничего, все свезла…
А сам, идя рядышком с Прасковьей Патаповной, понемножку да потихоньку
к ней близится…
Та краснеет, сторонится…
К такому месту подошли, что некуда сторониться — густо разрослись тут кусты можжевельника. Василий Борисыч будто невзначай коснулся руки Парашиной. Она дрогнула, но руки не отняла… И как
же заныло, как сладко защемило сердце девушки, когда он взял ее за руку…
— Вот что: теперь, пожалуй, лучше не ходите
к ней, — сказала Фленушка, — оченно уж людно здесь, да опять
же на нас, на приезжих, много глаз глядят… Вечерком лучше, после заката, — на всполье тогда выходите. Как сюда въезжали, видели, крест большой в землю вкопан стоит? От
того креста дорожка вдоль речки
к перелеску пошла, по ней идите… Да смотрите, чур не обмануть. Беспременно приходите.
— Погляжу я на вас, — с задорной улыбкой сказала ему Фленушка, — настоящий вы скосырь московский!.. Мастер девушек с ума сводить… Что-то Устюша теперь?.. Ну, да ведь я не за
тем, чтоб ее поминать… прощайте, не обманите
же… Только что после ужина матери по кельям разбредутся, тотчас
к большому кресту да тропой в перелесок… Смотрите ж.
— Напрасно, старче Божий, такое о Москве рассуждение держите, — вступился московский посол. — Земля грехами преисполнена, Москва на ней
же стоит. Праведников, подобных прежним отцам, не видим, обаче ревности по древлему благочестию не лишены. Прилежания
к старой вере в московском обчестве довольно. О
том по всем странам премного известно.
Для
того в сухой березовой плахе прорезывают круглое отверстие и плотно пригоняют
к нему сухое
же березовое, очищенное от коры, круглое полено…
— И
то правда, — согласилась Таисея. — Так как
же? — обратилась она
к Ираиде после короткого раздумья.
— Как
же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на
ту пору тут прилучились. Всех
к себе велел позвать и каждого благословлял, а как кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть не всех он тут впервые увидел… Меня хоть взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть помню, когда еще он в затвор-от не уходил.
— Разве не дело?.. — хохотал Самоквасов. — Ей-Богу,
та же лавка! «На Рогожском не подавайте, там товар гнилой, подмоченный, а у нас тафты, атласы…» Айдá [Айдá — татарское слова, иногда значит: пойдем, иногда — иди, иногда — погоняй, смотря по
тому, при каких обстоятельствах говорится. Это слово очень распространено по Поволжью, начиная от устья Суры, особенно в Казани; употребляется также в восточных губерниях, в Сибири.]
к нашим?
Живет от машины неподалеку, и в
тот же день вместе с ним
к Дрябиным ездила, а вчерашний день, в пятницу сиречь,
к Громовым на дачу ездила…