Неточные совпадения
— Ума не приложу, Максимыч, что ты
говоришь. Право, уж я и не знаю, — разводя руками и вставая с дивана, сказала Аксинья Захаровна. —
Кто ж это Корягу в попы-то поставил?
—
Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются,
поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не
говори.
— Да про
кого ты
говоришь? Мне невдомек, — сказал Алексей, а у самого сердце так и забилось. Догадался.
Ровно ножом полоснуло Алексею по сердцу. Хоть
говорила ему Фленушка, что опричь его Настя ни за
кого не пойдет, но нежданная новость его ошеломила.
— Не греши попусту, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Немало я сегодня пытала у матушки Манефы: не видала ль Настасья
кого из наезжих, не приглянулся ли
кто. «Нет,
говорит, не видывала никого ни Настя, ни Параня». В строгости ведь она держала их. И Фленушка то же
говорит.
—
Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни за
кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
«У тебя,
говорю, воли своей нет, отец с материю живы; значит, моя воля над детищем, за
кого хочу, за того и выдам».
— Вот и живу я, кумушка, ровно божедом в скудельнице, —
говорил Иван Григорьич Захаровне. — Один как перст! Слова не с
кем перемолвить, умрешь — поплакать некому, помянуть некому.
Правду
говоришь, что вольный народ стал, — а главное то возьми, что страху Божьего ни в
ком не стало.
Я,
говорит, тебя туда заместо послушания пошлю спроведать, правду ль мне отписывали, а если найдешь, предложи там
кому из христиан, не пожелает ли
кто со мной его добывать…» Вот я и пришел сюда, творить волю пославшего.
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в глаза и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то есть игуменья, всем
говорит, что вот без малого сто годов она на свете живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче, ни в
ком не видывала…
— Да как же?.. Поедет который с тобой,
кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты
говоришь, чтоб из артели
кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Опасно, Якимушка, боязно. Чапурин — не
кто другой. Со всяким начальством знаком, к губернатору вхож… Не погубить бы нам себя, —
говорил игумен.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой, сказал отцу Михаилу паломник. — Люди
говорят — человек ты умный, на свете живешь довольно, а того не разумеешь, что на твоем товаре торговаться тебе не приходится. Ну, не возьму я твоих картинок,
кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
Упрекая вятских попов в самочинии, московский митрополит
говорил: «Не вемы како и нарицати вас и от
кого имеете поставление и рукоположение» [Митрополит Геронтий в восьмидесятых годах XV столетия.].
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько
говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары ни с
кем не заводите, всякому человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный час, оттого что любовь все грехи покрывает.
Помни это, Антип, во всю твою жизнь помни и детям своим заповедай, говаривал-де мне покойник родитель: «Плут,
кто берет, плут,
кто дает…»
Бери зятя в дом, в чем мать на свет его родила, — гроша,
говорю, Евграшке не дам, — сам женюсь, на
ком Бог укажет, и все, что есть у меня, перепишу на жену.
Девки на возрасте…» Так и слушать, сударыня, не хочет: «Никто,
говорит, не смеет про моих дочерей пустых речей
говорить; голову,
говорит, сорву тому,
кто посмеет».
— Да так-то оно так, сударыня, — сказала, взглянув на Марью Гавриловну и понизив голос, Манефа. — К тому только речь моя, что, живучи столько в обители, ни смирению, ни послушанию она не научилась… А это маленько обидно.
Кому не доведись, всяк осудить меня может: тетка-де родная, а не сумела племянницу научить. Вот про что
говорю я, сударыня.
— А видишь ли, матушка, — сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно
кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там
говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут же был, только молчал все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
— Пустомеля!.. Стыда во лбу нет!.. Что
говорит!.. Он от
кого узнал? — в тревоге и горячности, быстро взад и вперед ходя по келье,
говорила Манефа.
— Лекарь
говорит, — сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки всякие заботы, ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка, не под силу день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще
кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
— Все
говорят,
кого ни спроси, — отвечал Пантелей. — По здешним местам еще мало Дюкова знают, а поезжай-ка в город либо в Баки, каждый парнишка на него пальцем тебе укажет и «каторжным» обзовет.
Ведь ей дома ни с
кем нельзя
говорить про это горе…
— Диавола!.. Вот чье дело сотворила ты, окаянная! — грозно сказала ей Манефа. —
Кто отец сóблазнов?..
Кто сóблазны чинит на пагубу душам христианским?..
Кто?..
Говори —
кто?..
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно
говорила:
«
Кто добра не хочет,
кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
—
Кто б это такой? —
говорила она. — Не здешний, не окольный, а наезжих гостей, кажись, во всем Комарове нет… Что за человек?
— Разве
говорю я, что разговорами размыкаешь его? Твое горе только годы размы́кать могут, — молвил Колышкин. — А надо тебе мыслями перескочить на что на другое… Коли про дела
говорить не можешь, расспроси парня, каково съездил,
кого видел, что
говорил…
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на все четыре стороны… Всем,
кого встретишь, одно
говори — нашел, дескать, место не в пример лучше чапуринского… Так всем и сказывай… Слышишь?
— И не
говори!.. Оборони тебя Господи, если
кому проговориться смеешь, — строго сказал Патап Максимыч, оборотясь лицом к Алексею. — Это тебе на разживу, — прибавил он, подавая пачку ассигнаций, завернутую в розовую чайную бумагу. — Не злом провожаю… Господь велел добром за зло платить… Получай!
— Неправду разве
говорю? — быстро вскинув глазами на Сергея Андреича, молвил Алексей. — Если б я таперича, например, своему Богу не верен был, разве бы
кто мог поверить мне хоть на один грош?.. Сами бы вы, Сергей Андреич, из первых не поверили…
— То-то, губернаторша, смотри! —
говорили девки, веря словам ее. В голову никому прийти не могло, чтоб, опричь солдаток, вздумал
кто гулять с мирским захребетником.
Было уж поздно, не пожелала игуменья
говорить ни с
кем из встречных ее стариц. Всех отослала до утра. Хотела ей что-то сказать мать Виринея, но Манефа махнула рукой, примолвив: «После, после». И Виринея покорно пошла в келарню.
— Зачем же пропадать? — весело сказала Марья Гавриловна. — А ты-то на что, голубчик?..
Кто ж мне ближе тебя?.. Для тебя же ведь его и покупала… Завтра же на себя переписывай… Ведь я твоя и все, что ни есть у меня, твое… Все твое, голубчик, все… — страстно целуя Алексея,
говорила она.
— А говорить-то не по-людски у
кого научился?.. На линии! В окурате!.. У какого шута таких слов нахватал?.. — от смеха едва мог промолвить он.
И ни словечка ни с
кем не вымолвил он на обратном пути в Комаров. Когда расселись по повозкам, мать Аркадия вздумала было завести с ним разговор про Китежского «Летописца», но Василий Борисыч сказал, что он обдумывает, как и что ему в Петров день на собранье
говорить… Замолчала Аркадия, не взглядывала даже на спутника. «Пусть его, батюшка, думает, пусть его сбирается с мыслями всеобщего ради умирения древлеправославных христиан!..»
— Живала она в хороших людях, в Москве, — слово за словом роняла Фленушка. — Лучше ее никто из наших девиц купеческих порядков не знает… За тобой ходить,
говоришь, некому — так я-то у тебя на что?.. От
кого лучше уход увидишь?.. Я бы всей душой рада была… Иной раз чем бы и не угодила, ты бы своею любовью покрыла.
Да покаместь ни Устинье, ни другому
кому не сказывай, про что мы с тобой
говорили…
— А ты молчи, дело
говорю, — сказала она, отстраняя от себя Самоквасова. — Укажу,
кого повенчать, погляжу на твою удаль… И если возьмешь удальством, повенчаешь их, бери меня тогда, хоть на другой же день бери…
— Коли так… коли так… — в страстном порыве
говорил Петр Степаныч. — Слушай, Фленушка!.. Да за это не то чтоб свенчать
кого, черта за рога поймаю… Что хошь приказывай, все исполню, чего ни захочешь.
—
Кто бы ни
говорил, — молвил Семен Петрович. — Не в том сила,
кто про твои похожденья мне сказывал, а в том, как пособить, что посоветовать, как бы полегче из беды выпутаться. Вот что. Патап-от Чапурин зверь зверем. Дойдут до него слухи, что с тобой он поделает?
А может,
кто из вас подумает: «Это-де она только хвастает, попусту только похваляется», так слушайте, что стану вам
говорить: захотела б я замуж, сегодня ж могла бы уходом уйти.
Посадил он меня с собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот,
говорит, тут кольцо обручальное, отдай его,
кому знаешь; только смотри, помни отцовский завет — чтоб это кольцо не распаялось, то есть чтоб с мужем тебе довеку жить в любви и совете, как мы с покойницей твоей матерью жили».
— Счастье не в воле, а в доле, — тихо и нежно сказала Манефа. — Неволя только крушит, а воля человека губит… Да и на что же ты ропщешь? Не в темнице живешь, за затворами да запорами?.. Разве нет тебе воли во всем?..
Говори скорей, не томи меня, всю правду скажи. Слюбилась, что ли, с
кем?
— Скучно тебе, моя милая, —
говорила Аграфена Петровна Дуне Смолокуровой. — Все девицы разошлись,
кто по гостям,
кто по делам. Не пойти ль и нам на травке полежать, цветочков порвать?
Видя, как почтительно, с каким уваженьем ведет себя перед Марком Данилычем Самоквасов, замечая, что и родитель
говорит с ним ласково и с такой любовью, что редко с
кем он
говаривал так, Дуня почаще стала заглядывать на Петра Степаныча, прислушиваясь к речам его. Слышит — он
говорит про наследство.
— Ай, срам-от, срам-от какой!.. Из святой обители да вдруг замуж!.. За
кого ж это понесло ее, сердечную?.. — жалобно
говорила Аксинья Захаровна.