Неточные совпадения
— Ах, Фленушка, Фленушка… и хотелось бы верить, да не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то
как осерчал,
как я по твоему наученью свысока поговорила с ним. Не
вышло ничего, осерчал только пуще…
Патап Максимыч ушел в свою заднюю, прилег уснуть, но сон не брал его. Настины слова из ума не
выходили: «Девка с норовом, — думал он. — С виду тихоней смотрит, а гляди-ка
какая!.. «Уходом!..» Нет, ни окриком, ни плетью такую не проймешь… Хуже начудит… Лаской надо, делать нечего… «Уходом!..» Эко слово сказала!..»
— А то и
выйдет, что летом,
как тятенька твой на Низ уедет, мы свадебку и скрутим. Алексей — не робкого десятка, не побоится.
А деньгу копить мастерица была:
как стала из сил
выходить, было у нее ломбардными билетами больше трех тысяч рублей на ассигнации.
Ну, подумал я, это еще не велика беда;
кака девка без реву замуж
выходит?..
Как-то само собой
вышло, а когда началось и с чего началось, никто бы не сумел и ответа дать.
А матушка Манефа
как раз сама налицо.
Вышла из боковуши, приветствует приезжую гостью.
—
Какая это Манефа? — спросил Стуколов, когда Фленушка
вышла в сени.
Кой-как завязалась беседа, но беседовали невесело. Не стала веселей беседа и тогда,
как вошли в горницу Аксинья Захаровна с дочерьми и гостьями. Манефа не
вышла взглянуть на суженого племянницы.
И
вышли внучки, в дорогие кружева разодеты, все в цветах, ну а руки-то по локоть,
как теперь водится, голы, и шея до плеч голая, и груди наполовину…
Слушай, мол, Настасья Патаповна,
какое тебе житье будет развеселое;
выйдешь замуж за меня,
как сыр в масле станешь кататься.
Однажды, тихим летним вечером,
вышла она за скитскую околицу. Без дела шла и сама не знала,
как забрела к перелеску, что рос недалеко от обителей… Раздвинулись кустики, перед ней — Яким Прохорыч.
— Пять лет… шестой… — медленно проговорила игуменья и улыбнулась. — Это
выходит — она в тот год родилась,
как ты в обитель вступила. Ну что ж! Бог благословит на доброе дело.
— Да
как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А
как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул
выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
Потерял терпенье Патап Максимыч. Так и подмывает его обойтись с лесниками по-свойски,
как в Осиповке середь своих токарей навык… Да вовремя вспомнил, что в лесах этим ничего не возьмешь, пожалуй, еще хуже
выйдет. Не такой народ, окриком его не проймешь… Однако ж не вытерпел — крикнул...
— На базаре дешевле не купишь, а в лесу
какая им цена? — подхватили лесники. — Здесь этого добра у нас вдоволь… Хочешь, господин купец, скинем за волочки для твоей милости шесть рублев три гривны…
Как раз три целковых
выйдет.
«Эка здоровенный игумен-то
какой, ровно из матерого дуба вытесан… — думал, глядя на него, Патап Максимыч. — Ему бы не лестовку в руку, а пудовый молот… Чудное дело,
как это он с разбойниками-то не справился… Да этакому старцу хоть на пару медведей в одиночку идти… Лапища-то
какая!.. А молодец Богу молиться!..
Как это все у него стройно да чинно
выходит…»
—
Как возможно, любезненькой ты мой!..
Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют,
как за него взяться… Пробовали,
как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не
вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
Господь их ведает,
какою хитростью делают они из нашего песку золото, а на нашу долю сколько его причитается, деньгами
высылают…
— Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда
выходит?..
Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот
как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
Между тем
как Патап Максимыч наслаждался в бане, паломник, рассчитав время, тихими стопами
вышел из часовни и отправился в гостиницу.
— Больно вот налегке ходит, — ворчала ключница, постилая на лежанку толстый киргизский войлок. — Ты бы, Марьюшка, когда
выходишь на волю, платок бы, что ли, на шею-то повязывала. Долго ль простудить себя? А
как с голосу спадешь — что мы тогда без тебя будем делать?
Да вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин день
выйдет им срок въезжу держать, а
как, дескать, будет собранье, так, говорит, беспременно на вашу обитель очередь наложим: вы, говорит, уж сколько годов въезжу не держите.
Вот тут посмотрела бы ты на ихние наряды,
как с родителями да с гостями они
вышли народ угощать.
Видишь ли,
какое дело
вышло — слушай.
Мать София не
выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает
как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители: кто на конный двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
И теперь вижу, что Бога молили вы
как не надо лучше, потому что, вот
как перед самим истинным Христом, вовсе не думал по рыбе займоваться, потому думал, дело плевое, а
вышло дело-то способное.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не
выходила, а про другое что,
как сами знаете.
Мой молокосос рылом не
вышел, перстика ее не стоит —
какой он ей муж?..
Восемь лет
как в затворе сидела, из дому ни разу не
выходила: старый ревнивец, под страхом потасовки, к окнам даже запретил ей подходить.
Как смолоду горя принято вдоволь, да потом
как из забот да из хлопот ни день ни ночь не
выходишь, поневоле раньше веку состаришься…
— Взял человечка, да не знаю,
выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли, кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках, вдруг
как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
Из окна Настиной светлицы, приходившейся
как раз над Алексеевой боковушей, спустилась на снурке записочка… Окна
выходили на огород, занесенный сугробами, заметить некому.
Ну
как не тому каноны-то справишь, тогда, пожалуй, и толку не
выйдет».
Однажды в сумерки, когда Аксинья Захаровна, набродившись досыта, приустала и легла в боковуше посумерничать, Настя
вышла из душной, прокуренной ладаном моленной в большую горницу и там, стóя у окна, глядела на догоравшую в небе зарю. Было тихо,
как в могиле, только из соседней комнаты раздавались мерные удары маятника.
— А сама ты за
какого князя
выходила? — сказал Патап Максимыч.
— Настасью бы вперед спросить… — молвила Аксинья Захаровна. — Не станет перечить, значит, Божья судьба… Тогда бы и дохнуть с кем-нибудь потихоньку Трифону Лохматому — сватов бы засылал. Без того
как свадьбу играть?.. Не по чину
выйдет…
Часа через полтора после того,
как матери разошлись по кельям, а белицы с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный двор Манефиной обители въехала кибитка с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи»
вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
— Вот
какое положение! — сказал он,
выйдя на крыльцо. — Родион пропал… Родионушка! — крикнул он, сколько было мочи.
— Истинно грех
вышел, да еще грех-от
какой! Горше его нет!.. — сказала Манефа. — Спасибо вам, московским, спасибо!.. Сами впали в яму и других с собой ввалили… Спасибо!..
—
Какого еще дела больше того, матушка? — отозвался Василий Борисыч,
выходя из кельи.
Как в тумане
каком пробыла Марья Гавриловна, пока стояла перед Алексеем, а
вышел он, тяжело опустилась на стул и закрыла руками лицо… Тяжело и сладко ей было. Почувствовала она особое биенье сердца, напоминавшее золотые минуты, проведенные когда-то в уголке садика, поросшего густым вишеньем.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня
как заболела Настя, перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти не
выходил из нее.
— А
как меня в Москву
вышлют да выезд оттоль запретят?.. Тогда что?.. Жить в Москве для меня смерти горчей — сами знаете, — говорила взволнованная Марья Гавриловна.
— Году у тетки она не прогостила,
как Иргизу
вышло решенье, — продолжала Марья Гавриловна. — И переправили Замошникову в Казань и запретили ей из Казани отлучаться… А родом она не казанская, из Хвалыни была выдана… За казанским только замужем была,
как я за московским… Ну
как со мной то же сделают?.. В Москву
как сошлют? Подумайте, матушка, каково мне будет тогда?..
Извещая обо всем, что писали Дрябины, и о том,
какое дело
вышло в Красноярском скиту, Манефа просила их в случае неблагополучия принять на некоторое время обительскую святыню, чтоб во время переборки ее не лишиться.
— А ты, девка, больно-то не зарывайся, — молвила Фленушка. — Чем тебе Василий Борисыч неказист?.. Совсем
как есть молодчик — ростом не
вышел, зато голосом взял.
Как малое дитя, радовалась Фекла Абрамовна, что и кулич-то ее стряпни удался к светлому празднику, и пасха-то
вышла сладкая да рассыпчатая, и яйца-то на славу окрасились.
— Уж этого я доложить не могу, — ответил румяный торговец. — Поминал в ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика
выслать, а другое дело: не знаю,
как они распорядятся. Да ведь и то надо сказать — принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины с Залетовыми никак сродни приходятся — свояки, что ли…
— Смотри, чтоб не
вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то
как же это рассудить? Сам в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя на сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы
каких насчет девки не
вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?