Неточные совпадения
Но Господу помогающу, склонила я, убогая, обитель нашу к приятию
и другие немногие обители, в Оленеве матушку
Маргариту, матушку Фелицату, в Улáнгере матушку Юдифу.
— Хоть не ведали мы про такие дела Софроновы, а веры ему все-таки не было, — после некоторого молчанья проговорила Манефа. — Нет, друг любезный, Василий Борисыч… Дорога Москва, а душ спасенье дороже… Так
и было писано Петру Спиридонычу, имели бы нас, отреченных… Не желаем такого священства — не хотим сквернить свои души… Матушка
Маргарита в Оленеве что тебе говорила?
— На том стоим, матушка… Сызмальства обучен, — сказал Василий Борисыч. — На Рогожском службы справлял… Опять же меня
и в митрополию-то с устáвщиком Жигаревым посылали, потому что службу знаю до тонкости
и мог применить, каково правильно там ее справляют… Опять же не в похвальбу насчет пения скажу: в Оленеве у матушки
Маргариты да у матушки Фелицаты пению девиц обучал — развод демественный им показал.
Мать
Маргарита одинцовская схоронена близ бывшего скита Одинцовского, в лесу, недалеко от деревни Астафьевой; отец Никандрий — неподалеку от села Пафнутова
и деревни Песочной.
Фленушка подошла к оленевским. Высокая смуглая старица со строгим
и умным выраженьем в лице шла рядом с малорослою толстою инокиней, на каждом шагу задыхавшейся от жары
и непривычной прогулки пешком. То были оленевские игуменьи:
Маргарита и Фелицата, во всем с Манефой единомысленные. Фленушка передала им письма на Софонтьевой поляне
и там обо всем нужном переговорила.
— Не приемлет, так
и разговору нет. А насчет скита ихнего что сказала? — спросила
Маргарита у Фленушки.
— Ну, Господь с ней, как знает, так пущай
и распоряжается. Не наше дело, Фелицатушка, — успокаивала
Маргарита приятельницу.
— А что ей Москва-то? — продолжала
Маргарита. — Шарпански
и без того ее знать не хотят. Не нам с тобой они чета, Фелицатушка: за сборами не ездят, канонниц по домам не рассылают, никому не угождают, а всех богаче живут.
— «
И по всем хорошим
и богатым домам его весьма похваляют,
и всей Москве то архипастырство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее в Москве до безмятежных времен на хранение предала: строгановских писем иконы да книг, филаретовский «Требник», «
Маргарит» острожский, «Апостол» московский первопечатный…»
Будучи сама купеческого рода, умела
Маргарита с купцами
и чиновными людьми знакомство вести, знала, как занятную для них беседу вести.
Любовалась
и гордилась воспитанницей мать
Маргарита, жизни не чаяла в ней, от себя ни на шаг не пускала…
—
И к нам о том же пишут, — сказала
Маргарита оленевская.
— Матушка Манефа!.. Матушка
Маргарита!.. Матушка Юдифа!.. Вы люди сильные, могучие, у вас в Питере великие благодетели, а мы бедные, убогие, никто нас не знает,
и мы никого не знаем, — завопила крохотная старушка мать Агния, игуменья небогатого скита Крутовражского. — Отпишите скорей ко своим благодетелям. Они все высшее начальство знают, в дружбе с ним, в совете… Отпишите им, матушки, пособили бы нам, умилостивили бы начальство-то.
О том же молили Прудовские, Ворошиловские, Федосеевские
и Быстренские, о том же молили игуменьи
и старицы бедных обителей Каменного Вражка: Напольные, Заречные, Россохины, Салоникеины.
И, встав с мест, припадали к ногам Манефы,
Маргариты и Юдифы.
— Нет у нас грамоты, — ответила
Маргарита. — После матушки Анфисы Колычовой только
и осталось, что иконы храмовые да рукописные святцы, а рука в них святителя Филиппа.
— Нет, матушка
Маргарита, нет, — отвечала опытная во всяких делах, в самый сенат писавшая просьбы Феозва. — Не такое дело, никакими просьбами тут не пособишь. Царско уложенье что Божье веленье — су́против его не пойдешь… Терпеть надо, матушка, терпеть! На то власть Создателя! Господь сам терпел
и нам повелел…
Маргарита оленевская да Юдифа улангерская в одной келье с Манефой ночевали
и всю ночь глаз не могли сомкнуть…
Наезжие отцы, матери, отстояв часы
и отпев молебный канон двенадцати апостолам [На другой день Петрова дня, 30 июня, празднуется двенадцати апостолам.], плотно на дорожку пообедали
и потом каждый к своим местам отправились. Остались в Комарове Юдифа улангерская да мать
Маргарита оленевская со своими девицами. Хотели до третьего дня погостить у Манефы, да
Маргарите того не удалось.
Пробежав письмо, всплеснула руками
Маргарита и вскрикнула.
— Матушка!.. Каково же слышать-то это!.. — голосом безнадежности, заливаясь горькими слезами
и ломая руки, вскликнула
Маргарита оленевская.
— Так, матушка, так, — проговорила
Маргарита, — ведь все мы знаем, что должны помереть, все смерти чаем, а пока она не предстала, нимало ее не страшимся, а как приспеет смертный час, всяк человек в ужас придет. То же самое
и это…
—
И впрямь, матушка! Распоряжусь по твоему совету. Время-то есть, — молвила
Маргарита. — Сию же минуту поеду, сегодня же за ночь из моленной все выберу, а завтра чуть свет сама к Полуехту Семенычу свезу… За полезный совет благодарю покорно, — прибавила она, низко поклонившись Манефе.
В четверть часа собралась
Маргарита. Горько было столь поспешно уезжать
и Анне Сергеевне,
и кормившей горячими блинами Василья Борисыча Грушеньке. Но делать нечего, надо проститься с утехами, надобно ехать на плач да на горе.
Неточные совпадения
Осторожно перекинулись незначительными фразами.
Маргарита напомнила ему, что он поступил с нею невежливо. Шли медленно, она смотрела на него искоса, надув губы, хмурясь; он старался говорить с нею добродушно, заглядывал в глаза ее ласково
и соображал: как внушить ей, чтоб она пригласила его к себе?
Хотя
Маргарита наслаждалась ласками грубо, но
и в ней было что-то певучее, благодарное.
Вполголоса, скучно повторяя знакомые Климу суждения о Лидии, Макарове
и явно опасаясь сказать что-то лишнее, она ходила по ковру гостиной, сын молча слушал ее речь человека, уверенного, что он говорит всегда самое умное
и нужное,
и вдруг подумал: а чем отличается любовь ее
и Варавки от любви, которую знает, которой учит
Маргарита?
Маргарита говорила вполголоса, ленивенько растягивая пустые слова, ни о чем не спрашивая. Клим тоже не находил, о чем можно говорить с нею. Чувствуя себя глупым
и немного смущаясь этим, он улыбался. Сидя на стуле плечо в плечо с гостем,
Маргарита заглядывала в лицо его поглощающим взглядом, точно вспоминая о чем-то, это очень волновало Клима, он осторожно гладил плечо ее, грудь
и не находил в себе решимости на большее. Выпили по две рюмки портвейна, затем
Маргарита спросила:
Пытаясь понять, что влечет его к этой девушке, он не ощущал в себе не только влюбленности, но даже физиологического любопытства, разбуженного деловитыми ласками
Маргариты и жадностью Нехаевой.