Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа,
что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними
из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А
что есть у иных сумнение, так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги
что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
—
Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю,
что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще
из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
Патап Максимыч выходил из токарного завода,
что стоял через улицу от дома за амбарами, когда
из-за околицы показался Алексей Лохматый. Не доходя шагов десяти, снял он шапку и низко поклонился тысячнику. Чапурин окликал его...
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то,
что у них в скиту большое расстройство идет
из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Да все
из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба,
что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
Выслушав, в
чем дело, не заходя к тетке, к которой было
из-за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
— Ишь ты! Еще притворяется, — сказала она. — Приворожить девку бесстыжими своими глазами умел, а понять не умеешь… Совесть-то где?.. Да знаешь ли ты, непутный,
что из-за тебя вечор у нее с отцом до того дошло,
что еще бы немножко, так и не знаю,
что бы сталось… Зачем к отцу-то он тебя посылает?
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то,
что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню…
Что гусей было перерезано,
что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано,
что исправнику денег было переплачено!
Из-за кого ж такая мирская сухота?
Из-за паскуды Емельянихи,
что не умела с мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Микешка видел
из-за коробов, как в подклет входил Алексей, видел и Фленушку. Больше ничего не видел. Думал он,
что Алексей ходил с келейной белицей в подклет на тайное свиданье.
Проведал один ярмарочный торговец
из-за Волги,
что в Щепяном ряду выморочная лавка явилась и в ней один-одинешенек малый ребенок остался.
— Какая ж это обида, Яким Прохорыч? — спросил Иван Григорьич. — Что-то не припомню я, чтобы перед уходом
из-за Волги с тобой горе какое приключилось.
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему,
что паломник
из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
— Да вот отец казначей пришел поспрошать,
что за люди, — послышалось
из-за ограды.
Насилу-насилу добилась старушка, чтоб смолкла песня греховная. Зато шутливая болтовня и веселый хохот поднялись пуще прежнего. Повскакали девицы
из-за работы, и пошла у них такая возня,
что хоть святых вон неси.
—
Что ты,
что ты? — вскочив
из-за пялец, удивлялась головщица.
— Вольно тебе, матушка, думать,
что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла, мало ли, много — своего ума накопила… А кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и та меньше знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб
из-за моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
— Алексей, мол, Трифонов зашел…
Из-за Волги, дескать…
Что у Чапурина, у Патапа Максимыча, в приказчиках жил, — все еще несмелым голосом, стоя без шапки и переминаясь с ноги на ногу, отвечал Алексей.
— Вот намедни вы спрашивали меня, Андрей Иваныч, про «старую веру». Хоть я сам старовером родился, да из отцовского дома еще малым ребенком взят. Оттого и не знаю ничего, ничего почти и не помню. Есть охота, так вот Алексея Трифоныча спросите, человек он книжный, коренной старовер, к тому ж
из-за Волги, из тех самых лесов Керженских, где теперь старая вера вот уж двести лет крепче,
чем по другим местам, держится.
но нельзя думать, чтобы всех этих подкидышей приносили городецкие красавицы. Мудрено и то подумать, чтоб келейницам керженским, чернораменским обязан был Городец таким множеством найденышей. Иная тому причина: издавна повелось верст
из-за сотни и больше свозить в то село незаконных детей. Случалось,
что бедные крепостные законных детей в Городце подкидывали, чтобы вольными они выросли.
Две кумы нáвек
из-за Карпушки тогда перессорились: одна крестилась и божилась,
что он боярского отродья, а другая образ со стены тащила,
что ихний захребетник непременно роду поповского.
— А ты, раба Христова, послушай,
что прочитаю, тогда и узнаешь, какими способами невидимый град Китеж возможно узрети… — молвил старик и, вынув
из-за пазухи ветхую тетрадку, стал читать по ней...
— Из наших местов,
из-за Ветлуги, паренек в пастухи здесь на Люнде нанимался, — после некоторого молчанья начал тот старичок,
что читал «Летописца».
В те дни восходящее солнце то покажется
из-за края небесного, то опять за ним спрячется, то вздынет кверху, то книзу опустится, то заблещет цветами алыми, белыми, лазоревыми, то воссияет во всей славе своей так,
что никакому глазу глядеть на него невозможно.
— Поскорей бы надо, матушка, — ответил Василий Борисыч. —
Что попусту-то здесь проживать? Да и то я подумываю, — не навлечь бы мне на вас какого подозренья от петербургских чиновников… Им ведь, матушка, все известно, про все они сведомы; знают и то,
что я в Белу Криницу к первому митрополиту ездил… Как бы
из-за меня не заподозрили вас.
—
Что, непутный?.. Шатаешься, разгуливаешь?.. А того нисколько не понимаешь,
что тут
из-за тебя беспокойство? — такими словами встретила московского посланника Фленушка.
Неточные совпадения
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению,
что они способны погубить человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были
из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович,
что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер
из-за того только,
что попался начальник не того…
Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне!
Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы
из-за меня,
из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Уже встали
из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом,
что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.
А из
чего? чтобы не сказала какая-нибудь подстёга Сидоровна,
что на почтмейстерше лучше было платье, да
из-за нее бух тысячу рублей.