Неточные совпадения
Так исстари ведется. Раскол бабами держится, и в
этом деле баба голова, потому что в каком-то писании сказано: «Муж
за жену не умолит, а жена
за мужа умолит».
— О, чтоб вас тут, непутные!.. — вздрогнув от первых звуков песни, заворчала Аксинья Захаровна, хоть величанье дочерей и было ей по сердцу. По старому обычаю,
это не малый почет. — О, чтоб вас тут!.. И свят вечер не почитают, греховодники! Вечор нечистого из деревни гоняли, сегодня опять
за песни… Страху-то нет на вас, окаянные!
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что есть у иных сумнение, так
это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать,
за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и
за чаем шутки шутил с домашними. По
этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
— Ах, тятенька, что
это ты? Фленушка девица во всем самая распрекрасная, — вступилась
за приятельницу Настя.
— Нет, Пантелеюшка, не говори
этого, родимой, — возразила хозяйка и, понизив голос,
за тайну стала передавать ему: — Свибловский поп, приходский-то здешний, Сушилу знаешь? — больно стал злобствовать на Патапа Максимыча.
— Да
за что ж
это, ваше благородие? — спросил Трифон Лохматый. — Кажись,
за сыном дурных дел не видится.
—
Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея
за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а на Бога не возроптал;
за то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше дело — на Бога не ропщите, рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
Помолился Алексей, поклонился хозяину, потом Насте и пошел из подклета. Отдавая поклон, Настя зарделась как маков цвет. Идя в верхние горницы, она, перебирая передник и потупив глаза, вполголоса спросила отца, что
это за человек такой был у него?
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала
за четверых и ни о чем другом не помышляла, только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
— Коряга! Михайло Коряга! Попом! Да что ж
это такое! — в раздумье говорила Манефа, покачивая головой и не слушая речей Евпраксии. — А впрочем, и сам-от Софроний такой же стяжатель — благодатью духа святого торгует… Если иного епископа, благочестивого и Бога боящегося, не поставят — Софрония я не приму… Ни
за что не приму!..
— Да все из-за
этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь
это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Разве заказано тебе оделять нищую братию? Нищие нищими, столы столами, — сказал Патап Максимыч. — Слава Богу, у нас с тобой достатков на
это хватит. Подавай
за Настю, пожалуй, чтоб Господь послал ей хорошего мужа.
—
За них, сударыня моя, не бойся, с голоду не помрут, — сказал Патап Максимыч. — Блины-то у них масляней наших будут. Пришипились только
эти матери, копни их хорошенько, пошарь в сундуках, сколь золота да серебра сыщешь. Нищатся только, лицемерят. Такое уж у них заведение.
Зачали, слышь ты, на Москве все наши заволжские обители в подозренье держать, все-де мы
за Керженцом да
за Осинками в
это единоверие последуем.
—
За какую
это работу? — спросил Патап Максимыч.
— Знаешь ты, какие строгие наказы из Питера насланы?.. Все скиты вконец хотят порешить, праху чтоб ихнего не осталось, всех стариц да белиц
за караулом по своим местам разослать… Слыхала про
это?
— А кто от вас
эту беду до поры до времени, покуда сила да мочь есть, отводит? — продолжал Патап Максимыч. — Кто
за вас у начальства хлопочет?.. Знаешь?..
Сказав
это, Патап Максимыч вышел из горницы и крепко хлопнул
за собой дверью…
После
этого Алексей несколько раз виделся с Фленушкой. И каждый раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый раз уверяла его, что Настя до́веку его не разлюбит и, кроме его, ни
за кого замуж не пойдет.
— Ах ты, срамница, бесстыдница! — крикнула Аксинья Захаровна. — Где ты
этому научилась, где таких слов набралась, беспутная голова твоя?.. Навстречу!..
За околицу!.. А вот я тебя дубцом!.. [Дубец — розга.]
— Какая
это воля девичья? — спросил, улыбаясь, Патап Максимыч. — Шестой десяток на свете доживаю, про такую волю не слыхивал. И при отцах наших и при дедах про девичью волю не было слышно. Что ж
это за воля такая ноне проявилась? Скажи-ка!
— А вот какая
это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать, хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я
за него не пойду. В том и есть воля девичья. Кого полюблю,
за того и отдавай, а воли моей не ломай.
— Боязно, Фленушка, — молвила Настя. — Сердце так и замрет, только про
это я вздумаю. Нет, лучше выберу я времечко, как тятенька ласков до меня будет, повалюсь ему в ноги, покаюсь во всем, стану просить, чтоб выдал меня
за Алешу… Тятя добрый, пожалеет, не стерпит моих слез.
Это была такая красавица, каких и
за Волгой немного родится: кругла да бела, как мытая репка, алый цвет по лицу расстилается, толстые, ровно шелковые косы висят ниже пояса, звездистые очи рассыпчатые, брови тонкие, руки белые, ровно выточены, а грудь, как пух в атласе.
Пошлют беглого с письмом к знакомому человеку, тот к другому,
этот к третьему, да так
за границу и выпроводят.
Что
это был
за собинка, того довольно сказать, что «волком» его прозвали, — а хуже, позорней того прозвища в лесах
за Волгой нет.
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие такие проезжающие попы?.. Что
это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли ты, что
за такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
Делается
это в праздничные дни, и
за вором, которому со времени
этой прогулки дается прозванье «волка», сбирается толпа человек во сто.
— Как же
это возможно, — отвечала хозяйка. — Сама не приглядишь, все шиворот-навыворот да вон на тараты пойдет… А после
за ихнюю дурость принимай от гостей срам да окрик от Патапа Максимыча… Сама знаешь, родная, какие гости у нас будут! Надо, чтобы все было прибрано показистее.
— Как же
это за ужин без варева сесть? Ладно ли будет? — с недоумением спросила Аксинья Захаровна. — Ну, а назавтра, на обед-от, что ты состряпаешь?
— Он тяте по торговле хорош, — с усмешкой молвила Настя. — Дела, вишь, у него со стариком какие-то есть; ради
этих делов и надо ему породниться… Выдавай Парашу: такая же дочь!.. А ей все одно: хоть
за попа, хоть
за козла, хоть бы дубовый пень. А я не из таковских.
— Ничем я их не прогневила, — сказала Настя. — Во всем покорна, а насчет
этого — ну уж нет. Силком
за немилого замуж меня не выдадут.
Не отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами.
Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а
за неимением его — полы своего платья, по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
Ну,
этот один
за пятерых отслужит.
— И что ж, в самом деле,
это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж в самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом
за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
— Какая ж
это обида, Яким Прохорыч? — спросил Иван Григорьич. — Что-то не припомню я, чтобы перед уходом из-за Волги с тобой горе какое приключилось.
— Не слыхал?.. — с лукавой усмешкой спросил паломник. — А из чего
это у тебя сделано? — спросил он Патапа Максимыча, взявши его
за руку, на которой для праздника надеты были два дорогих перстня.
Прочие, кто были в горнице, молчали, глядя в упор на Снежковых… Пользуясь тем, Никифор Захарыч тихохонько вздумал пробраться
за стульями к заветному столику, но Патап Максимыч
это заметил. Не ворочая головы, а только скосив глаза, сказал он...
Ни слова не молвил Патап Максимыч. «Что ж
это за срам такой? — рассуждает он сам с собою. — Как же
это жену-то свою голую напоказ чужим людям возить?.. Неладно, неладно!..»
— Известно дело, — отвечал Данило Тихоныч. — Как люди, так и они. Варвара у меня, меньшая, что
за Буркова выдана,
за Сергея Абрамыча, такая охотница до
этих балов, что чудо… И спит и видит.
Да
это что, пустяки, а вот что гребтится мне, матушка: Мотря-то сама, кажись, не прочь бы
за того хахаля замуж идти: боюсь, чтоб он не умчал ее, не повенчался б «уходом»…
— Что, тяжело? — язвила ее Платонида, стоя у изголовья. — На том свете не то еще будет!.. Весело теперь? Сладко?.. Погоди, не избежать тебе муки вечныя, тьмы кромешныя, скрежета зубного, червя бесконечного, огня негасимого!.. Огонь, жупел, смола кипучая, геенские томления… А
это что
за муки!
— Пятьдесят паев ты себе возьми, вложивши
за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. — Не теперь, а после, по времени, ежели дело на лад пойдет. Не сможешь один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича, что ли, аль Михайлу Васильича.
Это уж твое дело. Все барыши тоже на сто паев — сколько кому достанется.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про
это дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое дело!.. Как же
это? Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что
это похоже?..
За что?
Не раз и не два такие разговоры велись у Патапа Максимыча с паломником, и все в подклете, все в Алексеевой боковуше. Были при тех переговорах и кум Иван Григорьич, и удельный голова Михайло Васильич. Четыре дня велись у них
эти переговоры, наконец решился Патап Максимыч взяться
за дело.
— Про
этого врага у меня и помышленья нет, Максимыч, — плаксиво отвечала Аксинья Захаровна. — Себя сгубил, непутный, да и с меня головоньку снимает, из-за него только попреки одни… Век бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне, да я бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько, сам его навязал… Пущай околел бы его где-нибудь под кабаком, ох бы не молвила… А еще попрекаешь!
Сначала путь шел торный, — по
этому пути обозы из Красной рамени в Лысково ходят, — но когда переехали Керженец и попали в лесную глушь, что тянется до самой Ветлуги и дальше
за нее, езда стала затруднительна.
Это ему давно уж
за привычку, оттого он и проснулся пораньше других.
— Что
за диковина! — повязывая кушак, молвил дядя Онуфрий. — Что
за люди?.. Кого
это на тройках принесло?