Неточные совпадения
Плохо про них знают по дальним местам потому, что заволжанин про себя
не кричит, а
если деньжонок малу толику скопит,
не в банк кладет ее,
не в акции, а в родительску кубышку, да в подполье и зароет.
Любовно принял мир слово Трифоново. Урядили, положили старики,
если объявится лиходей, что у Лохматого токарню спалил, потачки ему, вору,
не давать: из лет
не вышел — в рекруты, вышел из лет — в Сибирь на поселенье. Так старики порешили.
Не знаю, как в Хвостикове у ложкарей, Саввушка, а у Чапурина в Осиповке такое заведенье, что,
если который работник, окроме положенной работы, лишков наработает, за те лишки особая плата ему сверх ряженой.
— Коряга! Михайло Коряга! Попом! Да что ж это такое! — в раздумье говорила Манефа, покачивая головой и
не слушая речей Евпраксии. — А впрочем, и сам-от Софроний такой же стяжатель — благодатью духа святого торгует…
Если иного епископа, благочестивого и Бога боящегося,
не поставят — Софрония я
не приму… Ни за что
не приму!..
— Так помни же мое слово и всем игуменьям повести, — кипя гневом, сказал Патап Максимыч, —
если Настасья уходом уйдет в какой-нибудь скит, — и твоей обители и всем вашим скитам конец… Слово мое крепко… А ты, Настасья, — прибавил он, понизив голос, — дурь из головы выкинь… Слышишь?.. Ишь какая невеста Христова проявилась!.. Чтоб я
не слыхал таких речей…
— Сначала речь про кельи поведи,
не заметил бы, что мысли меняешь.
Не то твоим словам веры
не будет, — говорила Фленушка. — Скажи:
если, мол, ты меня в обитель
не пустишь, я, мол, себя
не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит:
не робей, смело говори да строго, свысока.
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне
не снилось, о чем
если иной раз и приходило на ум, так разве как о деле несбыточном, вдруг как с неба свалилось.
И над Груней, еще девочкой, внезапно грозой разразилась беда тяжкая, и пришлась бы она ребенку
не под силу,
если б
не нашлось добрых людей, что любовью своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.
До гробовой доски, до белого савана думать бы да передумывать бедному горюну,
если бы друг
не выручил. Тот же старый друг, то же неизменное копье, что и в прежние года из житейских невзгод выручал, тот же Патап Максимыч.
— Тятя, тятя,
не говори.
Не воздать мне за ваши милости… А
если уж вам
не воздать, Богу-то как воздать?
— Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала, — шепотом ответила Настя. — Высижу вечер, и завтра все праздники высижу; а веселой быть
не смогу…
Не до веселья мне, крестнинька!.. Вот еще знай: тятенька обещал целый год
не поминать мне про этого.
Если слово забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего
не будет.
Я, говорит, тебя туда заместо послушания пошлю спроведать, правду ль мне отписывали, а
если найдешь, предложи там кому из христиан,
не пожелает ли кто со мной его добывать…» Вот я и пришел сюда, творить волю пославшего.
И
если где бал, танцуют вплоть до утра, и в театры ездят, в грех того, по нонешним временам,
не поставляют.
— Неможется, так лежи. Умри, коли хочется, а сраму делать
не смей… Вишь, что вздумала! Да я тебя в моленной на три замка запру, шаг из дому
не дам шагнуть… Неможется!.. Я тебе такую немоготу задам, что ввек
не забудешь… Шиш на место!.. А вы, мокрохвостницы, что стали?.. Тащите назад, да
если опять вздумаете, так у меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников
не забудете.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что
если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц
не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего
не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что
не обыкла к вашим городским порядкам.
— Мало ль на что, — отвечал Стуколов. — Шурфы бить, то есть пробы в земле делать, землю купить, коли помещичья, а
если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск за нами записали… Да и потом, мало ль на что денег потребуется. Золото даром
не дается… Зарой в землю деньги, она и станет тебе оплачивать.
Да у меня, брат, и половины таких денег в ларце-то
не найдется, да
если и кума, и Михайлу Васильича взять, так и всем нам пятидесяти тысяч наличными
не набрать.
— Да покаместь гроша
не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо
не сразу,
не вдруг. Коли дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да
если увидим, что выгоды нет, вдаль
не поедем, чтоб
не зарваться…
Если бы Настя знала да ведала, что промелькнуло в голове родителя,
не плакала бы по ночам,
не тосковала бы, вспоминая про свою провинность,
не приходила бы в отчаянье, думая про то, чему быть впереди…
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу такую… Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон.
Если достался, внукам бы, правнукам
не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото сделать…
Если выйдет из него заправское золото — ничего
не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись,
не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу
не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А говорю это тебе, отче, к тому, что
если, Бог даст, уверюсь в нашем деле, так я этого самого Алексея к тебе с известьем пришлю. Он про это дело знает, перед ним
не таись. А как будет он у тебя в монастыре, покажи ты ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И ему пригодится, и мне на пользу будет.
— Твое дело было уверять его, тебе надо было говорить, что в город
не по что ездить… А ты что понес?.. Эх ты, фофан, в землю вкопан!.. Ну
если б он сунулся в город с силантьевским-то песком? Сам знаешь, каков он… Пропали б тогда все мои труды и хлопоты.
И промаячили бы век свой на заводе,
если б юркость да затейливость Сережи
не повернули вверх дном всю ихнюю жизнь.
В Сибири Колышкин работал умно, неустанно и откладывал из трудовых денег копейку на черный день. Но
не мимо пословица молвится: «От трудов праведных
не наживешь палат каменных»… Свековать бы в денно-нощных трудах Сергею Андреичу,
если б нежданно-негаданно
не повернула его судьба на иной путь. Вспомнили про сынка родители, за гробом его вспомнили.
Зато ничего
не пожалел бы, жену, детей рад бы, кажется, был продать,
если б только можно было ему пароход свой доспеть.
Не вздумай сам Гаврила Маркелыч послать жену с дочерью на смотрины, была бы в доме немалая свара, когда бы узнал он о случившемся. Но теперь дело обошлось тихо. Ворчал Гаврила Маркелыч вплоть до вечера, зачем становились на такое место, зачем
не отошли вовремя, однако все обошлось благополучно — смяк старик. Сказали ему про Масляникова, что,
если б
не он, совсем бы задавили Машу в народе. Поморщился Гаврила Маркелыч, но шуметь
не стал.
— Чего краснеть-то? — молвил отец. — Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да
если б такое дело случилось, я бы тебя со всяким моим удовольствием Масляникову отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию дело
не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
Ведь
если бы Господь такую благодать послал,
не то что тебя, нас бы тогда рукой
не достать!..
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал, что тут прежде всего воля родительская,
если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол,
не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь
не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому ни гугу, лучше будет.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень хорошая, и
если б на то была родительская воля, так мне бы лучше такой жены
не надо».
А
если насчет пищи или одежды беспокоитесь, так вы и
не в числе обительских будете: у нас свой устав, у вас будет свой, и скоромное кушайте на здоровье и цветное носите.
— Нельзя, сударыня, — молвила Манефа. — Как же бы я с именин без гостинцев приехала? Так
не водится. Да и Патап Максимыч что бы за человек был,
если б вас
не уважил? И то кручинится —
не оскорбились ли.
— Да так-то оно так, — мялся Пантелей, — все же опасно мне… Разве вот что… Матушке Манефе сам я этого сказать
не посмею, а так полагаю, что
если б она хорошенько поговорила Патапу Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он и послушался бы.
— Божиться
не стану, — ответила Таифа. — И мирским великий грех божиться, а иночеству паче того. А
если изволишь, вот тебе по евангельской заповеди, — продолжала она, поднимая руку к иконам: — «Буди тебе: ей-ей».
Больная осталась бы без помощи,
если б Марья Гавриловна от себя
не послала в город за лекарем.
— Да так и случилось, — молвила Фленушка. — Ты всегда, Марьюшка, должна понимать, что,
если чего захочет Флена Васильевна, — быть по тому. Слушай — да говори правду,
не ломайся… Есть ли вести из Саратова?
— Да, Алексеюшка, вот ноне великие дни. В эти дни праздное слово как молвить?.. — продолжал Патап Максимыч. — По душе скажу:
не наградил меня Бог сыном, а
если б даровал такого, как ты, денно-нощно благодарил бы я Создателя.
— Марью Гавриловну спроси,
не надо ль ей грядок под цветочки.
Если прикажет — белицам вскопать.
«
Если, думает, от развоза попов добрые деньги в мошну перепадали, от епископа
не в пример больше получить их можно».
И расшибся бы на месте,
если б сильные руки стоявшего сзади Колышкина
не поддержали его.
— Зла
не жди, — стал говорить Патап Максимыч. — Гнев держу — зла
не помню… Гнев дело человеческое, злопамятство — дьявольское… Однако знай, что можешь ты меня и на зло навести… — прибавил он после короткого молчанья. — Слушай… Про Настин грех знаем мы с женой, больше никто.
Если ж, оборони Бог, услышу я, что ты покойницей похваляешься,
если кому-нибудь проговоришься — на дне морском сыщу тебя… Тогда
не жди от меня пощады… Попу станешь каяться — про грех скажи, а имени называть
не смей… Слышишь?
Он ведь, сударыня, —
если по правде говорить, — только страх на всех напускает, а сам-от вовсе
не страшен,
не грозен…
— Можно!.. — с жаром сказала Манефа. — По другим местам нельзя, в скитах можно… Давно бы нас разогнали, как иргизских, давно бы весь Керженец запустошили,
если бы без бережи жили да
не было бы у нас сильных благодетелей… Подай, Господи, им доброго здравия и вечного души спасения!..
— То-то и есть, — молвила Марья Гавриловна. —
Не то что по первой, по второй
если припишусь, толков
не мало пойдет. А как делов-то
не стану вести — на что ж это будет похоже?..
Уведомляла и о Василье Борисыче, благодарила за присылку столь дорогого человека и просила
не погневаться,
если задержит его на Керженце до окончания совещаний о новом архиепископе и о грозящих скитам обстоятельствах.
— И
не говори!.. Оборони тебя Господи,
если кому проговориться смеешь, — строго сказал Патап Максимыч, оборотясь лицом к Алексею. — Это тебе на разживу, — прибавил он, подавая пачку ассигнаций, завернутую в розовую чайную бумагу. —
Не злом провожаю… Господь велел добром за зло платить… Получай!
Если бы дядя Елистрат чуть
не силком затащил его, ни за что бы на свете
не переступил он порога ее.
Будь он самый грубый, животный человек, но
если в душе его
не замерло народное чувство,
если в нем
не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище,
не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу с матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей души…
— Ты, голубчик Алексей Трифоныч, Андрея Иваныча
не опасайся, — внушительно сказал Колышкин. —
Не к допросу тебя приводит. Сору из избы он
не вынесет. Это он так, из одного любопытства. Охотник, видишь ты, до всего этакого: любит расспрашивать, как у нас на Руси народ живет…
Если он и в книжку с твоих слов записывать станет,
не сумневайся… Это он для себя только, из одного, значит, любопытства… Сказывай ему, что знаешь, будь с Андрей Иванычем душа нараспашку, сердце на ладонке…