Неточные совпадения
Так исстари ведется. Раскол бабами держится, и
в этом
деле баба голова, потому
что в каком-то писании сказано: «Муж за жену не умолит, а жена за мужа умолит».
— Тем и лучше,
что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не
в пример будет праведнее,
чем за околицу бегать. Так-то.
Патап Максимыч
дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа
в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал;
дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал,
что редко бывает.
Удачно проведя
день, Чапурин был
в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было,
что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась
в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках
в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм
в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то,
что у них
в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Да, — вступилась мать Манефа, —
в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым
днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость,
что един только Господь знает, как они держатся.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как
в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она,
что Патап Максимыч
в самом
деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не
в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей
в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться,
что ему хоть каждый
день баню топи.
В самый тот же
день, как у Чапуриных брагу заварили,
в деревне Ежове,
что стоит на речке Шишинке,
в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на улице и толковали меж собой про столы чапуринские.
Кто говорил,
что, видно, Патапу Максимычу
в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не будет ли у него
в тот
день какой-нибудь «помочи» [«Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот,
что постарше был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал
в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой;
в Городце частенько бывает. Пожалуй, и
в самом
деле не свадьба ль у них затевается.
— Не о
чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. —
Что в самом
деле дурь-то на себя накидывает?.. Как бы мне тятя привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу к нему…
— Не
в том
дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо,
что, живучи с тобой, легче мне будет свести вас. Вот я маленько подумаю да все и спроворю.
Венчанье у раскольничьего попа поди еще доказывай, а
в церкви хотя не по-старому венчаны, хоть не по́солонь вкруг налоя вожены, да
дело выходит не
в пример крепче: повенчанного
в великороссийской с женой не развенчаешь, хоть
что хочешь делай.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. —
Что ни
день, то хуже да хуже мне. Мысли даже
в голове мешаются. Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю, ум ровно туманом так и застелет.
— Говорил,
что в таких
делах говорится, — отвечала Фленушка. —
Что ему без тебя весь свет постыл,
что иссушила ты его,
что с горя да тоски деваться не знает куда и
что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла,
что опричь его ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот
что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни,
что я, мол,
в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам
в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— И
в самом
деле: полно, — сказала Фленушка. — Спать пора, кочета [Петухи.] полночь пели. Прощай, покойной ночи, приятный сон.
Что во сне тебе увидать?..
Народ,
что у него работал, не сподручен к такому
делу: иной и верен был, и человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк был
в голове, да положиться на него боязно.
— А я вот
что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне
в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего
дела доточный, про токарное
дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя
в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти
в Настину светлицу.
Чего во сне не снилось, о
чем если иной раз и приходило на ум, так разве как о
деле несбыточном, вдруг как с неба свалилось.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то,
что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню…
Что гусей было перерезано,
что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано,
что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи,
что не умела с мужем жить, не умела
в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Я старуха старая,
в эти
дела вступаться не могу, а ты свекра должна почитать, потому
что он всему дому голова и тебя поит, кормит из милости».
Пошел повар
в тысяче рублях, но знающие люди говорили,
что тузу не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому
что дело свое он знал на редкость:
в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два его одобрял.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я
в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек,
что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а
в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело. Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
— И то по ней все говорю, — отвечал Патап Максимыч. — Боюся,
в самом
деле не наделала бы
чего. Голову, кумушка, снимет!.. Проходу тогда мне не будет.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только и
дела делал,
что с базара на базар ездил: по субботам
в Городец, по воскресеньям
в Катунки, по понедельникам
в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Сказывал людям Никифор Захарыч,
что по торговым
делам разъезжает, а на самом
деле из кабака
в кабак метался, только на разуме и было
что гульба да бражничанье.
И пошел наш Никифор на сухом берегу рыбу ловить:
день в кабаке: а ночь по клетям, —
что плохо лежит, то добыча ему.
Коровы да овцы
в лесах уж так приучены,
что целый
день по лесу бродят, а к вечеру сами домой идут.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть
в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот
что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний
день к ужину-то
что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное
дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому
что спросу
в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за
что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
Схоронив отца с матерью, Иван Григорьич не пожелал оставаться
в Осиповке, а занявшись по валеному
делу, из «рамени»
в «чищу» перебрался, где было ему не
в пример вольготнее, потому
что народ там больше этим промыслом жил.
Так они ее любили,
что ни за какие блага не покинули б
в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи
в ярмарке,
день и ночь думать и передумывать, не случилось ли
чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
— Знаю про то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для того,
что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба
что мешок:
что в него положишь, то и несет». И потому,
что ты есть баба, значит, разумом не дошла, то, как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль есть
в миру завистников? Впутаются не
в свое
дело и все вверх
дном подымут.
— Да
что ты
в самом
деле, Максимыч, дура,
что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку? Да никак ты с ума спятил? — заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. — Обидчик ты этакой, право, обидчик!.. Какое слово про меня молвил!.. По сердцу ровно ножом полоснул!.. Бога нет
в тебе!.. Право, Бога нет!..
На другой
день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал
в Вихорево. Войдя
в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума
в таком гневе,
что не узнал его. Воротясь из Осиповки, вдовец узнал,
что один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму:
в кровь избила ее.
— Молвил отец, — шепотом ответила Аксинья Захаровна. — Эх, как бы знала ты, Грунюшка,
что у нас
в эти
дни деялось! — продолжала она. — Погоди, ужо расскажу, ты ведь не чужая.
— Какое не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна. — Слышать не хочет. Такие у нас тут были
дела, такие
дела,
что просто не приведи Господь. Ты ведь со мной спать-то ляжешь, у меня
в боковушке постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет
в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим
делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу,
что возилась около посуды
в большой горенке.
— И
что ж,
в самом
деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж
в самом
деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут,
в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
Исправник и становой
в самом
деле никогда не объезжали Осиповки, зная,
что у Чапурина всегда готово хорошее угощенье.
Потом и сам я исследовал все
дело подробно и со многими искусными
в Божественном Писании старцами много беседовал и вконец удостоверился,
что наша священная иерархия истинна и правильна!..
Он уж маху не даст, потому
что сноровку
в своем
деле знает, за
дело взяться умеет.
— Знатное винцо, — сказал Данило Тихоныч, прихлебывая лафит. — Какие у вас кушанья, какие вина, Патап Максимыч! Да я у Стужина не раз на именинах обедывал, у нашего губернатора
в царские
дни завсегда обедаю — не облыжно доложу вам,
что вашими кушаньями да вашими винами хоть царя потчевать… Право, отменные-с.
В самом
деле, Патап Максимыч никогда не бывал изувером, сам частенько трунил над теми ревнителями старого обряда,
что покрой кафтана и число на нем пуговиц возводят на степень догмата веры.
Долго
в своей боковушке рассказывала Аксинья Захаровна Аграфене Петровне про все чудное,
что творилось с Настасьей с того
дня, как отец сказал ей про суженого. Толковали потом про молодого Снежкова. И той и другой не пришелся он по нраву. Смолкла Аксинья Захаровна, и вместо плаксивого ее голоса послышался легкий старушечий храп: започила сном именинница. Смолкли
в светлице долго и весело щебетавшие Настя с Фленушкой. Во всем дому стало тихо, лишь
в передней горнице мерно стучит часовой маятник.
Много недреманных молитвенных ночей провела она
в продолжение двадцати пяти лет ради забвения бурь и тревог,
что мутили ее душу во
дни давно отжитой молодости.
Хоть и заверял Платониду Чапурин,
что за Матренушкой большой провинности нет, а на
деле вышло не то… Платониде такие
дела бывали за обычай: не одна купецкая дочка
в ее келье девичий грех укрывала.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и
в сей жизни и
в будущей… Знаю,
что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе
дело, возьми
в дочки младенца Фленушку.