Неточные совпадения
Пошли
в строительной водить Патапа Максимыча за нос, водят день, водят другой: ни отказа, ни приказа: «Завтра да завтра:
то да се, подожди да
повремени; надо
в ту книгу вписать, да из
того стола справку забрать».
Да, кроме
того, во
время отлучек из дому по чужим местам жить
в раскольничьих домах бывало ему привольней и спокойней.
Оттого помещики и не сажали
в свои заволжские вотчины немцев-управляющих, оттого и спас Господь милостливый Заволжский край от
той саранчи, что русской сельщине-деревенщине во
времена крепостного права приходилась не легче татарщины, лихолетья и длинного ряда недородов, пожаров и моровых поветрий.
Раньше
той зимы свадьбы нам не играть: и мне
времени нет и Снежковым, —
в разъездах придется все быть.
Лежат
те семена глубоко
в тайнике души, дожидаясь поры-времени, когда ребенок, возмужав, вырастит, выхолит их доброй волей и свободным хотеньем…
Кажись, и хмелем не очень зашибаются и никаким дурным делом не заимствуются, а не
то, как
в прежнее
время бывало.
— Не
в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А
то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что
в самое
то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре
в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя
в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он
в ней чужанином. Не
то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не
временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
— Не дошел до него, — отвечал
тот. — Дорогой узнал, что монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что
тем временем, как проживал я
в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его
в австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
Не по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сделал по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб до поры до
времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего,
тот был со Стуколовым заодно. К
тому же парень был не говорливого десятка,
в молчанку больше любил играть.
И если где бал, танцуют вплоть до утра, и
в театры ездят,
в грех
того, по нонешним
временам, не поставляют.
В это
время Настя взглянула на входившего Алексея и улыбнулась ему светлой, ясной улыбкой. Не заметил он
того — вошел мрачный, сел задумчивый. Видно, крепкая дума сидит
в голове.
В переднем углу, возле нар, стол для обеда, возле него переметная скамья [Переметная скамья — не прикрепленная к стене,
та, что сбоку приставляется к столу во
время обеда.] и несколько стульев,
то есть деревянных обрубков.
В казачьи
времена атаманы да есаулы
в нашу родну реченьку зимовать заходили, тут они и дуван дуванили, нажитое на Волге добро, значит, делили… теперь и званья нашей реки не стало: завалило ее, голубушку, каршами, занесло замоинами [Замоина — лежащее
в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча, —
то же самое, но поверх песка.], пошли по ней мели да перекаты…
— С удельной и
того хуже. Удел земель не продает. Да что об этом толковать прежде
времени? Коли дело пойдет, как уговорились,
в Питере отхлопочем за тебя прииски, а коли ты, Патап Максимыч, на попятный, так после пеняй на себя…
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его конца не виделось. До
того дошло, что он, харкнув на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться
в сани, чтоб ехать назад, но
в это
время забрякали ключами и продрогших путников впустили
в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов с фонарями.
— Ты вот что сделай, — говорил паломник. —
В баню с ним вместе ступай, подольше его задерживай, я управлюсь
тем временем. Смекаешь?
— А
в баньку-то? — спросил игумен Патапа Максимыча. — Уж опарили… Коли жарко любишь, теперь бы шел. Мы, грешные, за часы пойдем, а ты
тем временем попарься.
Между
тем как Патап Максимыч наслаждался
в бане, паломник, рассчитав
время, тихими стопами вышел из часовни и отправился
в гостиницу.
Пребывание
в некоторых обителях лиц из высших сословий, не прекращавшееся со
времен смоленских выходцев, а больше
того тесные связи «матерей» с богатыми купцами столиц и больших городов возвышали
те обители перед другими, куда поступали только бедные, хотя и грамотные крестьянки из окрестных селений.
Они служили убежищем, «не хотевшим новины Никоновы приняти», но с течением
времени, по мере
того как религиозный фанатизм ослабевал
в среде раскольников, скиты теряли первоначальный характер, превращаясь
в рабочие общины с артельным хозяйством.
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а на полях и по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита.
То осколки Скандинавских гор, на плававших льдинах занесенные сюда
в давние
времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри, побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены
в камни.
Долгое
время, около ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке был незнаменитым скитом.
В год московской чумы и зачала старообрядских кладбищ
в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского.
В том году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
Перед образами стоял складной кожаный налой, за ним во
время трапезы читали положенное уставом на
тот день поучение или житие святого, память которого
в тот день праздновалась.
В Казани, за Булаком, несмотря на частые пожары, и до сих пор чуть ли не цел небольшой каменный дом старинной постройки, где родилась Марья Гавриловна. Во
время о́но принадлежал
тот дом купцу третьей гильдии Гавриле Маркелычу Залетову.
В то же
время по крутому спуску к реке Казанке, из Тайницких ворот кремля, двинулось другое шествие.
Тихо, спокойно потекла жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее,
время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с
тем какая-то новая, небывалая, не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла
в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять не могла, все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что делать?
— Одно
то сказать — двадцать лет
в дому жил, не шутка
в нынешнее
время…
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца
в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль будет хлопот, мало ль к чему пригодится. Мой анафема к
тому же
времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны,
то и помни.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила.
В самое
то время, как сердце
в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с
того ни с сего помирились, ровно допрежь
того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до
той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
— Ин самоварчик не поставить ли? — уговаривала гостя мать казначея. — Ко мне бы
в келью пожаловали, побеседовали бы маленько, а
тем временем и матушка Назарета подошла бы и матушка Манефа проснулась бы.
— И беглыми попами торговал, — добавил Василий Борисыч. — Развозил по христианству… Свел он, матушка,
в то самое
время дружбу с паломником одним… Яким Стуколов прозывается.
В самое
то время наши московские соборне уложили особого для Российской державы епископа получить, потому что
в Австрии смуты да войны настали.
— Обожди, друг, маленько. Скорого дела не хвалят, — ответила Манефа. — Ты вот погости у нас — добрым гостям мы рады всегда, — а
тем временем пособоруем, тебя позовем на собрание — дело-то и будет
в порядке… Не малое дело, подумать да обсудить его надо… Тебе ведь не к спеху? Можешь недельку, другую погостить?
Таня появилась
в дверях и сказала, что письма не будет, а когда он назад через скит поедет, завернул бы к Марье Гавриловне… К
тому времени она и ответ напишет и посылочку изготовит.
— Прощайте покаместь… До свиданья, — сдвинув брови и отстраняясь от Алексея, сказала она. — Недели через две приезжайте
в Комаров… К
тому времени я от брата ответ получу.
Тем временем прилучилось батюшке отцу Игнатию
в Петербурге за сбором быть.
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. — К
тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения…
В мале
времени не будет
в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец
временам и летам…
— А вы на
то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело и станет спориться… На ваши работы долгого
времени не требуется, недели
в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья,
в келью ко мне, у Фленушки
в горницах будете вместе работать, а спать тебе
в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не
то Минодоре велю ложиться с тобой.
Извещая обо всем, что писали Дрябины, и о
том, какое дело вышло
в Красноярском скиту, Манефа просила их
в случае неблагополучия принять на некоторое
время обительскую святыню, чтоб во
время переборки ее не лишиться.
— До поры до
времени можно ль всем про
то говорить? — молвила Манефа. — Попробуй-ка Евникее Прудовской сказать,
в тот же день всему свету разблаговестит. Хлопот после не оберешься.
— Значит,
то есть на чем наша старая вера держится,
в чем
то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно,
в чем: перво-наперво
в два пёрста молиться, второе дело —
в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать…
В немецком платье тоже ходить не годится… Ну, да насчет этого по нынешнему
времени много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое
время, — помнишь, как он на Ветлугу с
теми плутами ездил.
В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после
того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
После
того полагал я
в Самару писать да
в Хвалынь к приятелям — слышал, что у них на пароходах есть места, а вышло, что у тебя к
тому времени очистилось место.
Вспало на ум поромовским: рекрутов по теперешним
временам требуют часто — вспоим, вскормим целым миром найденыша; как вырастет он, да загудит над землей царский колокол [
То есть объявлен будет рекрутский набор.], тотчас сдадим его
в рекруты.
— Да через неделю беспременно надо на пароход поспеть. К
тому времени с Низу он выбежит: приму кладь, да
тем же часом
в Рыбную.
За поминальным обедом беседы не ведутся: пьют, едят во славу Божию
в строгом молчаньи. Лишь изредка удельный голова вполголоса перекидывался отрывистыми словами с Иваном Григорьичем, да Фленушка шептала что-то на ухо Параше, лукаво поглядывая на Василья Борисыча. Кое-что и она подметила на кладбище и еще ране
того,
в Комарове во
время дорожных сборов, кой-что про Парашу московскому послу рассказала.
Когда повелись толковые, деловые разговоры, Василий Борисыч
в какой-нибудь час
времени рассказал много такого, чего ни Патапу Максимычу, ни куму Ивану Григорьичу, ни удельному голове Михайле Васильичу и на ум до
того не вспадало.
—
В самое
то время, как мы ездили за границу, проживал
в Москве Белокриницкого монастыря настоятель — отец архимандрит Геронтий.
Та клялась всеми угодниками, что видела, как ранним утром
в день Благовещенья черти Егориху, ровно шубу
в Петровки, проветривали: подняли ведьму на возду́си и долгое
время держали вниз головою, срам даже смотреть было.