Неточные совпадения
Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем
спалить, мужей избить либо
в полон угнать, жен и девиц
в наложницы взять.
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы
пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто
в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у того конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести.
И
пало мне на ум:
в подначальные-то Никифора.
Любовно принял мир слово Трифоново. Урядили, положили старики, если объявится лиходей, что у Лохматого токарню
спалил, потачки ему, вору, не давать: из лет не вышел —
в рекруты, вышел из лет —
в Сибирь на поселенье. Так старики порешили.
Спать улеглись, а Фекла все еще клала
в моленной земные поклоны. Кончив молитву, вошла она
в избу и стала на колени у лавки, где, разметавшись, крепким сном
спал любимец ее, Саввушка. Бережно взяла она
в руки сыновнюю голову, припала к ней и долго, чуть слышно, рыдала.
— Не успели, — молвила Манефа. —
В чем
спали,
в том и выскочили. С той поры и началось Рассохиным житье горе-горькое. Больше половины обители врозь разбрелось. Остались одни старые старухи и до того дошли, сердечные, что лампадки на большой праздник нечем затеплить, масла нет. Намедни,
в рождественский сочельник, Спасову звезду без сочива встречали. Вот до чего дошли!
— И
в самом деле: полно, — сказала Фленушка. —
Спать пора, кочета [Петухи.] полночь пели. Прощай, покойной ночи, приятный сон. Что во сне тебе увидать?..
— Лучше будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка, не
в пример лучше нам по закону жить, — приставала Мавра. — Теперь же вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я не бесприданница, — тоже без ужина
спать не ложусь, — кой-что и у меня
в избенке найдется.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть
в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их
спать положить.
Нет за малыми детьми ни уходу, ни призору, не от кого им услышать того доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной
падает в самые основы души ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
— Какое не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна. — Слышать не хочет. Такие у нас тут были дела, такие дела, что просто не приведи Господь. Ты ведь со мной спать-то ляжешь, у меня
в боковушке постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, —
в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый…
Напасть только одна!
— Помнится, ты
в Москву уехал тогда, потом
пали к нам слухи, что
в монастыре каком-то проживаешь, а после того и слухов про тебя не стало.
За труды твои церковь тебя похваляет и всегда за тебя молить Бога будет, а трудникам, что нужною смертью
в пути живот свой скончали, — буди им вечная память
в роды и роды!..» Тут
упал я к честным стопам старца, открыл перед ним свою душу, поведал ему мои сомнения.
— Это вы правильно, Аксинья Захаровна, — отвечал старый Снежков. — Это, значит, вы как есть
в настоящую точку
попали.
— Ну, не как
в Москве, а тоже живут, — отвечал Данило Тихоныч. — Вот по осени
в Казани гостил я у дочери, к зятю на именины
попал, важнецкий бал задал, почитай, весь город был. До заутрень танцевали.
Пришли Анафролия с Евпраксией. Воспрянула подвижница. Слез как не бывало. Коротко и внушительно отдав приказ собрать ее тайком
в дорогу, пошла она
в моленную. Там
упала ниц перед темными ликами угодников, едва освещенными догоравшими лампадами, и громко зарыдала.
— Замолола!.. Пошла без передышки
в пересыпку! — хмурясь и зевая, перебил жену Патап Максимыч. — Будет ли конец вранью-то? Аль и
в самом деле бабьего вранья на свинье не объедешь?.. Коли путное что хотела сказать — говори скорей, —
спать хочется.
Сначала путь шел торный, — по этому пути обозы из Красной рамени
в Лысково ходят, — но когда переехали Керженец и
попали в лесную глушь, что тянется до самой Ветлуги и дальше за нее, езда стала затруднительна.
Работник остановил лошадей. Понурив головы, они тяжело дышали, пар так и валил с них. Патап Максимыч вылез из своих саней и подошел к задним, где сидел Стуколов. Молчаливый Дюков, уткнув голову
в широкий лисий малахай,
спал мертвым сном.
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из таких
напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом делать. Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали,
в самом деле ни единого не было. Может, на эту зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и
в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка есть, она на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
А волки все близятся, было их до пятидесяти, коли не больше. Смелость зверей росла с каждой минутой: не дальше как
в трех саженях сидели они вокруг костров, щелкали зубами и завывали. Лошади давно покинули торбы с лакомым овсом, жались
в кучу и, прядая ушами, тревожно озирались. У Патапа Максимыча зуб на зуб не
попадал; везде и всегда бесстрашный, он дрожал, как
в лихорадке. Растолкали Дюкова, тот потянулся к своей лисьей шубе, зевнул во всю сласть и, оглянувшись, промолвил с невозмутимым спокойствием...
В лесах работают только по зимам. Летней порой
в дикую глушь редко кто заглядывает. Не то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме того, то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой
попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди
в оба!..
Тут ходить опасно, разом
попадешь в болотную пучину и пропадешь ни за денежку…
Так и
спят в дыму прокопченные насквозь бедняги, да и тут не всегда удается им отделаться от мелких несносных мучителей…
Леший бурлит до Ерофеева дня [Октября 4-го, св. Иерофия, епископа афинского, известного
в народе под именем Ерофея-Офени.], тут ему на глаза не попадайся: бесится косматый, неохота ему
спать ложиться, рыщет по лесу, ломит деревья, гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит, пойдет окаянный сквозь землю и
спит до Василия парийского, как весна землю парить начнет [Апреля 12-го.].
В одной из таких зимниц, рано поутру, человек десять лесников, развалясь на нарах и завернувшись
в полушубки,
спали богатырским сном. Под утро намаявшегося за работой человека сон крепко разнимает — тут его хоть
в гроб клади да хорони. Так и теперь было
в зимнице лыковских [Волость на реке Керженце.] лесников артели дяди Онуфрия.
Там и
в городу и вкруг города по деревням такие ли еще табашники, как у нас:
спят даже с трубкой.
Таким образом зверь и
попадет в яму.].
Своротили лесники. Долго они аукались и перекликались с Артемьем и Петряем. Впереди Патапа Максимыча ехал на дровешках дядя Онуфрий, Петряй присоединился к храпевшему во всю ивановскую Дюкову, Артемий примостился на облучке пошевней,
в которых лежал Патап Максимыч и
спал, по-видимому, богатырским сном паломник Стуколов.
Вот
в осилье да
в пленку [Осилье — затяжной узел, куда птица
попадает ногой.
Не
попадай навстречу суда купецкие, не попадайся бояре да приказные: людей
в воду, казну на себя!..
Волга-матушка
в Каспийское море
пала, сам я то море не раз с чегенником да дрючками хаживал.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи:
пали до меня слухи, что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет
в полону
в тяжелой работе,
в великой нужде и горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки
в один голос гаркнули: «Веди нас, батька,
в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
И как станешь
палить, вещбу говори, тут и заберешь
в свои руки царство бусурманское».
— Известно что, — отвечал Артемий. — Зачал из золотой пушки
палить да вещбу говорить — бусурманское царство ему и покорилось. Молодцы-есаулы крещеный полон на Русь вывезли, а всякого добра бусурманского столько набрали, что
в лодках и положить было некуда: много
в воду его пометали. Самого царя бусурманского Стенька Разин на кол посадил, а дочь его, царевну,
в полюбовницы взял. Дошлый казак был, до девок охоч.
— Артель лишку не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова.
В степи как хочешь, а
в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила
спит теперь под землей… На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Будь покоен:
попал карась
в нерето [Нерето — рыболовный снаряд, сплетенный из сети на обручах
в виде воронки.], не выскочит.
Как ни старался Стуколов замять Силантьевы речи, на Патапа Максимыча
напало сомненье
в добротности ветлужского песка… Он купил у Силантья пузырек, а на придачу и гарь взял.
— Ну, брат,
в этот скит, как
в Царство Небесное, сразу не
попадешь, — сказал Патап Максимыч паломнику.
А выйдешь на Усту, бредень закинешь, окуньков наловишь, линей, щучек, налим иной раз
в вершу
попадет…
В думах о ветлужских сокровищах сладко заснул Патап Максимыч, богатырский храп его скоро раздался по гостинице. Паломник и Дюков еще не
спали и, заслышав храп соседа, тихонько меж собой заговорили.
И рвались же к нему на службу, а кто
попал, тот за хозяина и за его добро рад бывал и
в огонь и
в воду.
— Ладно, хорошо, — сказал Патап Максимыч. — Так
в эту самую реку Ветлугу
пала река Уста.
— С барышом поздравляю! — весело усмехнувшись, молвил Колышкин. — Пять сереньких
в карман
попало!.. Э-эх, Патап Максимыч!.. Кто таковы знакомцы твои, не ведаю, а что плуты они, то знаю верно… И плуты они не простые, а большие, козырные… Маленький плут двухсот пятидесяти целковых зря не кинет.
Воротясь на квартиру, Патап Максимыч нашел Дюкова на боковой. Измаявшись
в дороге, молчаливый купец
спал непробудным сном и такие храпы запускал по горнице, что соседи хотели уж посылать
в полицию… Не скоро дотолкался его Патап Максимыч. Когда наконец Дюков проснулся, Чапурин объявил ему, что песок оказался добротным.
Детей крестили у них бабушки-повитухи, свадьбы-самокрутки венчали
в лесу вокруг ракитова кустика, хоронились заволжане зря, где
попало.
В лесах Черной рамени,
в верхотинах Линды, что
пала в Волгу немного повыше Нижнего, середи лесов, промеж топких болот выдался сухой остров. Каменным Вражком зовут его.
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. —
В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять
спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе сходит,
в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.