— Ах ты, бабий сын, речистый какой пострел! — весело молвил дядя Елистрат, хлопнув по плечу любимовца. — Щей подай, друг ты мой сердечный, да смотри
в оба, чтобы щи-то были из самолучшей говядины… Подовые пироги ко щам — с лучком, с мачком, с перечком… Понимаешь?.. Сами бы в рот лезли… Слышишь?.. У них знатные щи варят — язык проглотишь, — продолжал дядя Елистрат, обращаясь к Алексею. — Еще-то чего пожуем, земляк?
— Ну, теперь делу шабáш, ступай укладывайся, — сказал Патап Максимыч. — Да смотри у меня за Прасковьей-то
в оба, больно-то баловаться ей не давай. Девка тихоня, спать бы ей только, да на то полагаться нельзя — девичий разум, что храмина непокровенна, со всякой стороны ветру место найдется… Девка молодая, кровь-то играет — от греха, значит, на вершок, потому за ней и гляди… В лесах на богомолье пущай побывает, пущай и в Китеж съездит, только чтоб, опричь стариц, никого с ней не было, из моло́дцов то есть.
Неточные совпадения
Оба из одной деревни: старик-от Заплатин тоже был осиповский и
в шабрах проживал с Максимом Чапуриным.
— И я не признал бы тебя, Патап Максимыч, коли б не
в дому у тебя встретился, — сказал незнакомый гость. — Постарели мы, брат,
оба с тобой, ишь и тебя сединой, что инеем, подернуло… Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!.. Не узнали?.. Да и я бы не узнал… Как последний раз виделись, цвела ты, как маков цвет, а теперь, гляди-ка, какая стала!.. Да… Время идет да идет, а годы человека не красят… Не узнаете?..
Вот хоть между Дорогучей да Першей [Лесные реки, впадающие
в Ветлугу.] два диких камня из земли торчат, один поболе, другой помене,
оба с виду на коней похожи.
На
обоих клиросах стояли певцы; славились они не только по окрестным местам, но даже
в Москве и на Иргизе.
Ничего больше не добился Патап Максимыч. Но его то поразило, что Колышкин с Пантелеем, друг друга не зная,
оба в одно слово: что один, то и другой.
Приближался шедший впереди подросток лет четырнадцати,
в черном суконном кафтанчике, с двумя полотенцами, перевязанными крестом через
оба плеча.
В руках на большой батистовой пелене нес он благословенную икону
в золотой ризе, ярко горевшей под лучами полуденного солнца.
— Тот Стуколов где-то неподалеку от Красноярского скита искал обманное золото и
в том обмане заодно был с епископом. Потому Патап Максимыч и думает, что епископ и по фальшивым деньгам не без участия… Сердитует очень на них… «Пускай бы, говорит,
обоих по одному канату за Уральские бугры послали, пускай бы там настоящее государево золото, а не обманное копали…» А игумна Патап Максимыч жалеет и так полагает, что попал он безвинно.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными
обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством, что
в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить бы мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось,
в таких бы точно хоромах я жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени
в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину
в сюртуки, наполовину
в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
И через год с небольшим привезли под караулом
в Поромово
обоих воров да плечистого, краснолицего мужика,
в красной рубахе, с зверским лицом.
В передней горнице стояла русская печь, но была отделена филенчатой перегородкой, доходившей до потолка и обитой, как и стены, недорогими
обоями.
Возле огромной божницы красного дерева со стеклами, наполненной иконами
в золоченых ризах, булавками приколоты были к
обоям картины московской работы.
— А сам-от ты разве не мой? — с ясной улыбкой, обняв Алексея, сказала Марья Гавриловна. — Разве мужу с женой можно делиться?.. И
в Писании сказано: «
Оба в плоть едину»… Что твое — мое, что мое — твое. По моему рассужденью так, не знаю, как по твоему.
Не слушая Фленушкиной песни, за опушкой леса по другую сторону дороги, шли рука
в руку Василий Борисыч с Парашей… Шли молча, ни тот ни другая ни слова… Но очи
обоих были речисты…
— Комаровские приехали!.. От Манефиных!.. — зашептали
в многочисленных кучках, рассыпанных по
обоим холмам. Пяти минут не прошло, как Манефины окружены были густой толпой богомольцев.
Когда Манефины повозки поравнялись с воротами,
оба, сняв шапки, весело стали кланяться, но всех веселей, всех приветливей отдали они поклоны сидевшим
в задней повозке Фленушке с Марьюшкой.
Катавасии
в торжественных случаях поются
обоими клиросами, которые для того сходятся среди церкви.] середь часовни
обоим клиросам сходиться…
С пением
обоих клиросов шествует из часовни Манефа
в соборной мантии.
В других домиках волочили горемычную жизнь свою дьячок Игнатий да пономарь Ипатий,
оба страстные голубятники, постоянно враждовавшие из-за какого-нибудь турмана либо из-за чернокрылого чистяка.
Неточные совпадения
И так они старели
оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Почтенный замок был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде высокие покои, //
В гостиной штофные
обои, // Царей портреты на стенах, // И печи
в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему //
В том нужды было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и
оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что
оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Тот же час, отнесши
в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и
оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.