Неточные совпадения
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то
в урожайный год!
Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова
сторона!
Не побрел заволжский мужик на заработки
в чужу-дальнюю
сторону,
как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку
в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало,
как, подростком будучи, токарному делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка, дело
какое.
— У нас обретается, — сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся
как есть
в одной рубахе да
в дырявом полушубке, растерзанный весь… Хочу его на Узени по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все
стороны нет кабака.
— Горько мне стало на родной
стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а
как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну
сторону, чтоб
в нее до гробовой доски не заглядывать…
Было немало и молодого,
как я, народу: тогда
в Лаврентьеву обитель юноши из разных
сторон приходили, да управят души свои по словеси Господню.
— Да нам
как надо ехать-то,
в котору
сторону? — спросил Стуколов.
— Да, волки теперь гуляют — ихня пора, — молвил дядя Онуфрий, — Господь им эту пору указал… Не одним людям, а всякой твари сказал он: «Раститеся и множитесь». Да… ихня пора… — И потом, немного помолчав, прибавил: — Значит, вы не
в коренном лесу заночевали, а где-нибудь на рамени. Серый
в теперешнюю пору
в лесах не держится, больше
в поле норовит, теперь ему
в лесу голодно. Беспременно на рамени ночевали, недалече от селенья. К нам-то с
какой стороны подъехали?
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что
в стрелке не пружина
какая, а одна только Божия сила… Видишь,
в одну
сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света по направлению магнитной стрелки.
— Оттого, что на сегодняшний день я не
в артели.
Как знают, так и решат, а мое дело
сторона, — отвечал дядя Онуфрий, одеваясь
в путь.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро,
как мыши, бегающими по
сторонам глазками. —
Как угодно вам будет, гости дорогие, —
в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу
в келью? Получаса не пройдет,
как он со службой управится.
«Вот это служба так служба, — думал, оглядываясь на все
стороны, Патап Максимыч. — Мастера Богу молиться, нечего сказать… Эко благолепие-то
какое!.. Рогожскому мало чем уступит… А нашей Городецкой часовне — куда! тех же щей да пожиже влей… Божье-то милосердие
какое, иконы-то святые!.. Просто загляденье, а служба-то — первый сорт!..
В Иргизе такой службы не видывал!..»
Ужинать сели.
Как водится, жениха с невестой рядом посадили, по другую
сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками.
В конце стола, взглянув на невесту, сказал, обращаясь к Гавриле Маркелычу...
— Да хоша б насчет фальшивых денег, — отвечал Пантелей. — Ты думаешь, напрасно он
в остроге-то сидел?..
Как же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За
какими делами?.. Ветлуга знамо
какая сторона: там по лесам кто спасается, а кто денежку печатает…
—
Как по падении благочестия
в старом Риме Царьград вторым Римом стал, так по падении благочестия во святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было… Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от царей было им жаловано, что лугов, лесу, рыбных ловель и всякого другого угодья!.. Житье немцам
в той
стороне, а иргизским отцам и супротив немцев было привольней…
Очей не сводя, мрачно смотрел,
как тот сряжался
в дорогу,
как прощался с Пантелеем и с работниками,
как, помолившись Богу на три
стороны, низко поклонился покидаемому дому, а выехав за околицу, сдержал саврасок, вылез из тележки, еще раз помолился, еще раз поклонился деревне…
На счастье, подъехал он к берегу
как раз
в то время,
как вернувшиеся с нагорной
стороны перевозчики стали принимать на паром «свежих людей»…
И на пристани, и
в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про
какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие,
какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной
стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то
как же это рассудить? Сам
в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя на
сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы
каких насчет девки не вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что
в дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем
как о сыне, что-то такое больно хорошее на
стороне для него замышляет…
—
Какую кладь?.. — с усмешкой сказал тот. — Гостей принимают аль кто по надобности придет. — И, отступив
в сторону от двери, примолвил: — Наверх пожалуйте.
Курёвушка, курева
Закурила, замела.
Закутила-замутила
Все дорожки, все пути:
Нельзя к милому пройти!
Я пойду
стороной,
С милым свижуся,
Поздороваюсь:
«Здравствуй, миленький дружок,
Ко мне
в гóсти гости́
Да подольше сиди:
С
стороны люди глядят,
Меня, девушку, бранят.
Уж
как нынешние люди
Догадливые.
Догадливые, переводливые!
Ни кутят, ни мутят,
С тобой, милый, разлучат».
Отойдя
в сторону, пошел Василий Борисыч по роще бродить. Любопытно было ему посмотреть, что на Китеже делается, любопытно послушать,
какое писание читают грамотеи жадно слушавшему их люду…
—
Какой он отец?..
Какой Варсонофий?.. — отозвался старик. — По нашей
стороне он у всех на примете. Волей иночество вздел, шапки бы не скидать, не видно бы было, что его на площади палач железом
в лоб целовал.
Прихожие богомольцы перед ним на две
стороны расступились. Прошел Михайло Васильич
в самый перед. Приняв поданный ему белицей подручник, чинно сотворил семипоклонный начáл и низко всем поклонился, с важностью глядя на бывших
в часовне. А глаза так и говорят: «Глядите, православные,
в каку одежу я вырядился!.. Царское жалованье!..»
— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной
стороны — народ плут, только и норовит обмануть хозяина, с другой
стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только и можно его
в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко
в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит.
Как только зазнался который, прижми его при расчете.
— Браниться не бранились, а вчерашнее оченно мне оскорбительно, — ответил московский посол. — Сами посудите, Патап Максимыч, ведь я на матушку Манефу,
как на каменну стену, надеялся. Сколько времени она делом тянула и все время
в надежде держала меня. Я и
в Москву
в таком роде писал. А
как пришло время, матушка и
в сторону.
В дураки меня посадила.
И с той поры,
как ни случится, бывало, Патапу Максимычу встретиться с попом Сушилой, тотчас от него отворотится и даже начнет отплевываться, а Сушило каждый раз вслед ему крикнет, бывало: «Праздник такой-то на дворе, гостей жди: с понятыми приеду, накрою на службе
в моленной…» И про эти угрозы от людей
стороной узнавала Аксинья Захаровна и каждый раз,
как в моленную люди сойдутся, строго-настрого наказывала старику Пантелею ставить на задах усадьбы караульных, чтоб неверный поп
в самом деле службу врасплох не накрыл.
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. — Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и
в сторону… Хоть бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем… Им бы только потешиться… А тут вот и вывертывайся,
как знаешь… С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того…»