Неточные совпадения
В лесистом Верховом Заволжье деревни малые, зато частые, одна от другой на версту, на две. Земля холодна, неродима, своего хлеба мужику разве до Масленой хватит, и то
в урожайный год!
Как ни бейся на надельной полосе, сколько страды над ней ни принимай, круглый год трудовым хлебом себя не прокормишь. Такова
сторона!
Не побрел заволжский мужик на заработки
в чужу-дальнюю
сторону,
как сосед его вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку
в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало,
как, подростком будучи, токарному делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка, дело
какое.
— У нас обретается, — сухо промолвил Патап Максимыч. — Намедни приволокся
как есть
в одной рубахе да
в дырявом полушубке, растерзанный весь… Хочу его на Узени по весне справить, авось уймется там; на сорок верст во все
стороны нет кабака.
— Горько мне стало на родной
стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а
как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну
сторону, чтоб
в нее до гробовой доски не заглядывать…
Было немало и молодого,
как я, народу: тогда
в Лаврентьеву обитель юноши из разных
сторон приходили, да управят души свои по словеси Господню.
— Да нам
как надо ехать-то,
в котору
сторону? — спросил Стуколов.
— Да, волки теперь гуляют — ихня пора, — молвил дядя Онуфрий, — Господь им эту пору указал… Не одним людям, а всякой твари сказал он: «Раститеся и множитесь». Да… ихня пора… — И потом, немного помолчав, прибавил: — Значит, вы не
в коренном лесу заночевали, а где-нибудь на рамени. Серый
в теперешнюю пору
в лесах не держится, больше
в поле норовит, теперь ему
в лесу голодно. Беспременно на рамени ночевали, недалече от селенья. К нам-то с
какой стороны подъехали?
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что
в стрелке не пружина
какая, а одна только Божия сила… Видишь,
в одну
сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света по направлению магнитной стрелки.
— Оттого, что на сегодняшний день я не
в артели.
Как знают, так и решат, а мое дело
сторона, — отвечал дядя Онуфрий, одеваясь
в путь.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро,
как мыши, бегающими по
сторонам глазками. —
Как угодно вам будет, гости дорогие, —
в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу
в келью? Получаса не пройдет,
как он со службой управится.
«Вот это служба так служба, — думал, оглядываясь на все
стороны, Патап Максимыч. — Мастера Богу молиться, нечего сказать… Эко благолепие-то
какое!.. Рогожскому мало чем уступит… А нашей Городецкой часовне — куда! тех же щей да пожиже влей… Божье-то милосердие
какое, иконы-то святые!.. Просто загляденье, а служба-то — первый сорт!..
В Иргизе такой службы не видывал!..»
Ужинать сели.
Как водится, жениха с невестой рядом посадили, по другую
сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками.
В конце стола, взглянув на невесту, сказал, обращаясь к Гавриле Маркелычу...
— Да хоша б насчет фальшивых денег, — отвечал Пантелей. — Ты думаешь, напрасно он
в остроге-то сидел?..
Как же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За
какими делами?.. Ветлуга знамо
какая сторона: там по лесам кто спасается, а кто денежку печатает…
—
Как по падении благочестия
в старом Риме Царьград вторым Римом стал, так по падении благочестия во святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было… Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от царей было им жаловано, что лугов, лесу, рыбных ловель и всякого другого угодья!.. Житье немцам
в той
стороне, а иргизским отцам и супротив немцев было привольней…
Очей не сводя, мрачно смотрел,
как тот сряжался
в дорогу,
как прощался с Пантелеем и с работниками,
как, помолившись Богу на три
стороны, низко поклонился покидаемому дому, а выехав за околицу, сдержал саврасок, вылез из тележки, еще раз помолился, еще раз поклонился деревне…
На счастье, подъехал он к берегу
как раз
в то время,
как вернувшиеся с нагорной
стороны перевозчики стали принимать на паром «свежих людей»…
И на пристани, и
в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про
какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие,
какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной
стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то
как же это рассудить? Сам
в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя на
сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы
каких насчет девки не вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что
в дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем
как о сыне, что-то такое больно хорошее на
стороне для него замышляет…
—
Какую кладь?.. — с усмешкой сказал тот. — Гостей принимают аль кто по надобности придет. — И, отступив
в сторону от двери, примолвил: — Наверх пожалуйте.
Курёвушка, курева
Закурила, замела.
Закутила-замутила
Все дорожки, все пути:
Нельзя к милому пройти!
Я пойду
стороной,
С милым свижуся,
Поздороваюсь:
«Здравствуй, миленький дружок,
Ко мне
в гóсти гости́
Да подольше сиди:
С
стороны люди глядят,
Меня, девушку, бранят.
Уж
как нынешние люди
Догадливые.
Догадливые, переводливые!
Ни кутят, ни мутят,
С тобой, милый, разлучат».
Отойдя
в сторону, пошел Василий Борисыч по роще бродить. Любопытно было ему посмотреть, что на Китеже делается, любопытно послушать,
какое писание читают грамотеи жадно слушавшему их люду…
—
Какой он отец?..
Какой Варсонофий?.. — отозвался старик. — По нашей
стороне он у всех на примете. Волей иночество вздел, шапки бы не скидать, не видно бы было, что его на площади палач железом
в лоб целовал.
Прихожие богомольцы перед ним на две
стороны расступились. Прошел Михайло Васильич
в самый перед. Приняв поданный ему белицей подручник, чинно сотворил семипоклонный начáл и низко всем поклонился, с важностью глядя на бывших
в часовне. А глаза так и говорят: «Глядите, православные,
в каку одежу я вырядился!.. Царское жалованье!..»
— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной
стороны — народ плут, только и норовит обмануть хозяина, с другой
стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только и можно его
в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко
в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит.
Как только зазнался который, прижми его при расчете.
— Браниться не бранились, а вчерашнее оченно мне оскорбительно, — ответил московский посол. — Сами посудите, Патап Максимыч, ведь я на матушку Манефу,
как на каменну стену, надеялся. Сколько времени она делом тянула и все время
в надежде держала меня. Я и
в Москву
в таком роде писал. А
как пришло время, матушка и
в сторону.
В дураки меня посадила.
И с той поры,
как ни случится, бывало, Патапу Максимычу встретиться с попом Сушилой, тотчас от него отворотится и даже начнет отплевываться, а Сушило каждый раз вслед ему крикнет, бывало: «Праздник такой-то на дворе, гостей жди: с понятыми приеду, накрою на службе
в моленной…» И про эти угрозы от людей
стороной узнавала Аксинья Захаровна и каждый раз,
как в моленную люди сойдутся, строго-настрого наказывала старику Пантелею ставить на задах усадьбы караульных, чтоб неверный поп
в самом деле службу врасплох не накрыл.
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. — Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и
в сторону… Хоть бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем… Им бы только потешиться… А тут вот и вывертывайся,
как знаешь… С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того…»
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово
стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со
стороны рыбного ряда.
Он рассердился, приготовился даже задать что-то вроде потасовки приятелю нашему Селифану и ожидал только с нетерпением,
какую тот с своей
стороны приведет причину
в оправдание.
Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вослед за мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук, самые складки платья
как бы стремились
в ту же
сторону, и казалось,
как бы она сама вот улетит вослед за собственными ее словами.
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений,
в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал
в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть,
как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся
в поля на первые весенние работы глядеть,
как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же
как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую
сторону.