Неточные совпадения
В обители дурой считали ее, но любили за то, что сильная была работница и, куда ни пошли, что ей ни вели, все
живой рукой обделает безо всякого ворчанья.
— Уходом. Ты, Настя, молчи, слез не рони, бела лица не томи: все
живой рукой обделаем. Смотри только, построже с отцом разговаривай, а слез чтоб
в заводе при нем не бывало. Слышишь?
— Яким Прохорыч!.. Дружище!.. Да неужели это ты?.. — вскрикнул Патап Максимыч, обнимаясь и целуясь со Стуколовым. — А мы думали, что тебя и
в живых-то давным-давно нет… Откудова?.. Какими судьбами?..
— Неужели все двадцать пять лет ты
в странстве пребывал? — спросил его Иван Григорьич. — Чай, поди, где и на месте
живал?
— Как не
живать! Жил и на месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем немалое время у некрасовцев,
в Молдавии у наших христиан,
в Сибири, у казаков на Урале… Опять же довольно годов выжил я
в Беловодье, там, далеко,
в Опоньском государстве.
Да скорее
в землю
живую ее закопаю, чем такое бесчестье на род-племя приму…
Кажись, легче
живому в гроб лечь: больно уж он противен душе моей!..
— Народ здешний, — отвечал Патап Максимыч. — Один, правда,
живал в Сибири и на приисках золотых, сказывает,
живал…
Иной раз наезжали к ним хлыновские попы с Вятки, но те попы были самоставленники, сплошь да рядом венчали они не то что четвертые, шестые да седьмые браки, от
живой жены или
в близком родстве.
Все скитские жители с умиленьем вспоминали, какое при «боярыне Степановне»
в Улангере житие было тихое да стройное, да такое пространное, небоязное, что за раз у нее по двенадцати попов с Иргиза
живало и полиция пальцем не смела их тронуть [
В Улангерском скиту, Семеновского уезда, лет тридцать тому назад жил раскольничий инок отец Иов, у которого
в том же Семеновском уезде, а также
в Чухломском, были имения с крепостными крестьянами.
Во времена силы Салтыковых
в лесах заволжских не оставалось родичей Сергия, но Потемкины
живали в Черной рамени до дней князя Таврического.
Здесь
в летнее время
живали племянницы матушки Манефы и Дуня, дочь богатого купца, рыбного торговца Смолокурова, когда они воспитывались
в ее обители.
— На здоровье!.. Бог благословит, — промолвила мать Манефа. — Где меня дожидаться?.. Делов-то у меня немало — совсем измаялась
в келарне. Стара становлюсь, сударыня Марья Гавриловна, устаю: не прежние года. Видно, стары кости захотели деревянного тулупа…
Живым прахом брожу — вот что значит стары-то годы.
Вода,
в которую он пущен, считается
в простонародье целебною.], другая — напоить ее вином, наперед заморозив
в нем
живого рака, третья учила — деревянным маслом из лампадки всю ее вымазать, четвертая — накормить овсяным киселем с воском, а пятая уверяла, что нет ничего лучше, как достать
живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая рыбу богоявленской свечой.
Ровно
живой воды хлебнула Настя, когда велели ей сряжаться
в Комаров. Откуда смех и песни взялись. Весело бегает, радостно суетится — узнать девки нельзя. Параша — та ничего. Хоть и рада
в скит ехать, но таким же увальнем сряжается, каким завсегда обыкла ходить.
Меж тем спавший
в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука, глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души.
Живого только и есть что жирная корова, улегшаяся на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял на одной ножке и гордо поглядывал то на одну, то на другую подругу жизни.
— Ох, искушение!.. — молвил он серебристым звонким голоском и пошел
в работницкую поискать, нет ли хоть там
живого человека. Изба была пуста.
«Что это? — думает она. — Обаянье ль какое, мечта ли от сряща беса полуденного?.. Иль виденье, от небесных селений ниспосланное?.. Или впрямь то
живой человек?.. Волос
в волос — две капли воды!.. Что же это за диво такое!»
Она сама снесла их за околицу и там с молитвой пустила по
живой воде —
в речку кинула.
— Ну, так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый, хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что
в Сибири-то на золотых приисках
живал?.. Стуколов…
— Ну как братнино-то письмо да
в судейские руки попадет! — по малом времени зачала горевать игуменья. — По такому делу всякий клочок
в тюрьму волочет, а у приказных людей тогда и праздник, как богатого человека к ответу притянут… Как не притянуть им Патапа?.. Матерóй осетер не каждый день
в ихний невод попадает… При его-то спеси, при его-то гордости!.. Да легче ему дочь, жену схоронить, легче самому
живому в могилу лечь!.. Не пережить Патапу такой беды!..
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с умным лицом и добродушным взором
живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные. Молодых с ними не было, да очень молодых
в их скиту и не держали… То была шарпанская игуменья, мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла к ней Фленушка.
— Теперича, Михайло Васильич, — продолжал Морковкин, — Трифон Лохматый нову токарню ставит, не
в пример лучше прежней, и пару коней купил — лошади доброезжие, не малых денег стоят, опять же из пожитков, что было покрадено,
живой рукой справляет.
— Что-о-о?.. Иночество на
живом человеке жгли?.. — засмеялся Патап Максимыч. — Ай да голова!.. Ишь чем у них
в приказе забавляются!.. Ха-ха-ха!.. Карпушка, что ли, поджигал?.. Ха-ха-ха!..
Мать-Сыра Земля со
живой водой тот цветок породили — оттого ровна у него сила на водяницу и на поляницу [Водяница — нечистая сила
в водах, поляница —
в полях и вообще на земле.].
С помощью маклера Алексей Трифоныч
живой рукой переписал «Соболя» на свое имя, но
в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а
в этом голова Михайло Васильевич не властен, придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству первого рода… Не купец, а почти что то же.
Тем по старообрядству он славился, что немало
в нем
живало дворянок: чухломских, галицких, пошехонских.
Таковы по здешним местам
в стары годы люди
живали, таковы преславные дела здесь бывали.
И от тех громó
в, от той молнии вся
живая тварь
в ужасе встрепенулась: разлетелись поднебесные птицы, попрятались
в пещеры дубравные звери, один человек поднял к небу разумную голову и на речь отца громóвую отвечал вещим словом, речью крылатою…
Брызнул Ярило на камни молоньей, облил палючим взором деревья дубравные. И сказал Матери-Сырой Земле: «Вот я разлил огонь по камням и деревьям. Я сам
в том огне. Своим умом-разумом человек дойдет, как из дерева и камня свет и тепло брать. Тот огонь — дар мой любимому сыну. Всей
живой твари будет на страх и ужас, ему одному на службу».
И когда старики взгнетают
живой огонь, другие люди безмолвно и недвижно стоят вкруг священнодействия, ожидая
в благоговейном страхе чудного явленья «Божьего посла» — «царя-огня»…
Впившись глазами
в отверстие плахи, стоит возле них по-праздничному разодетая, венком из цветов увенчанная, перворожденная своей матерью, девочка-подросток с сухой лучиной
в высоко поднятой руке [Непременное условие при добываньи «
живого огня», чтоб его приняла перворожденная, непорочная девица.
Но там зачастую находят каменные молоты, каменные топоры и кремневые наконечники стрел, — стало быть,
живали тут люди еще тогда, когда не знали ни меди, ни железа [Г. Поливанов лет
в пять собрал здесь значительное число орудий каменного периода.].
Скрытая
в народной толпе, всем телом дрожала она и, взирая на муки сродников, тихо шептала: «Святии мученицы, добре страдавшие, молитеся ко Господу!..» Старообрядцы чуть
живую увезли княжну из Питера…
— Двадцать два года ровнехонько, — подтвердил Самоквасов. — Изо дня
в день двадцать два года… И как
в большой пожар у нас дом горел, как ни пытались мы тогда из подвала его вывести — не пошел… «Пущай, — говорит, — за мои грехи
живой сгорю, а из затвора не выйду». Ну, подвал-от со сводами, окна с железными ставнями — вживе остался, не погорел…
—
Живала она
в хороших людях,
в Москве, — слово за словом роняла Фленушка. — Лучше ее никто из наших девиц купеческих порядков не знает… За тобой ходить, говоришь, некому — так я-то у тебя на что?.. От кого лучше уход увидишь?.. Я бы всей душой рада была… Иной раз чем бы и не угодила, ты бы своею любовью покрыла.
Двух стариц
в особой кибитке везла за собой Фелицата: маленькую юркую мать Фелониду, суетливую,
живую старушку с необычной памятью.
— Ох, уж не говорите, Патап Максимыч!.. — почесывая затылок, молвил Василий Борисыч. — Хоть
живой в гроб ложись, — вот каково мне приходится.
Живой тогда
в гроб ложись!..
— Ох, Семенушка, и подумать-то страшно, — дрожащим голосом, чуть не со слезами промолвил Василий Борисыч. — Нешто, ты думаешь, спустит он, хоша и женюсь на Прасковье? Он ее, поди, за первостатейного какого-нибудь прочит… Все дело испорчу ему, замыслы нарушу…
Живого в землю закопает. Сам говоришь, что зверь, медведь…
В ней возят
живую воблу, употребляемую при ловле белуг на «кус», то есть на приманку.
— Хорошая девица, искусная, завсегда
в хороших домах
живала, всякие порядки может наблюдать.
— Садиться милости просим, почтеннейший господин Чапурин, — говорил Алексей, указывая на диван Патапу Максимычу. — А ты, Марья Гавриловна, угощенья поставь: чаю, кофею, «чиколату». Чтобы все
живой рукой было! Закуску вели сготовить, разных водок поставь, ликеров, рому, коньяку, иностранных вин, которы получше. Почтенного гостя надо
в аккурат угостить, потому что сами его хлеб-соль едали.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею
живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь
живал; // Со мной, бывало,
в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил
в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой //
В могиле,
в мать-земле сырой!»
Уж темно:
в санки он садится. // «Пади, пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, // Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка
в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским
живым // И ананасом золотым.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной,
живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который,
в горе и
в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них
живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.