Неточные совпадения
— Коряга! Михайло Коряга! Попом! Да что ж это такое! —
в раздумье говорила Манефа, покачивая головой и не слушая речей Евпраксии. — А впрочем, и сам-от Софроний такой же стяжатель — благодатью
духа святого торгует… Если иного епископа, благочестивого и Бога боящегося, не поставят — Софрония я не приму… Ни за что не приму!..
За обедом Патап Максимыч был
в добром расположении
духа, шутки шутил даже с матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил с ней, и та успела убедить брата, что никогда не советовала племяннице принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности,
в долгу не оставалась. Настя молчала.
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда тот еще только
в годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились после того, как он покинул родину. С тех пор больше двадцати пяти годов прошло, и о нем по Заволжью ни слуху ни
духу не было.
Как же новая иерархия от столь мутного источника изыде, како
в светлую реку претворися?» И довольно поучил меня старец Аркадий, и беседою душеполезной растопил окаменелое мое сердце, отогнал от меня лукавого
духа.
— Где нашел?..
В каком месте? — спрашивал его Алексей, едва переводя
дух и схватив паломника за руку.
А ежели теперь прийти на бал али
в театре на них посмотреть, от графов да от князей ничем отличить невозможно, купецкого звания и
духу нет…
И на заводе про его стариков ни слуху ни
духу. Не нашел Сергей Андреич и дома, где родился он, где познал первые ласки матери, где явилось
в душе его первое сознание бытия… На месте старого домика стоял высокий каменный дом. Из раскрытых окон его неслись песни, звуки торбана, дикие клики пьяной гульбы… Вверх дном поворотило душу Сергея Андреича, бежал он от трактира и тотчас же уехал из завода.
Лукавый
дух злобы под видом светлого благочестия успел проникнуть даже
в такую крепкую,
в такую твердую и любительную семейную среду, какова русская…
И рассказал Патап Максимыч Колышкину, как приехали к нему Стуколов с Дюковым, как паломник при всех гостях, что случилось, расписывал про дальние свои странствия, а когда не стало
в горнице женского
духа, вынул из кармана мешок и посыпал из него золотой песок…
— А вот я гребень-то из донца выну да бока-то тебе наломаю, так ты у меня не то что козой, коровой заревешь… С глаз моих долой, бесстыжая!.. Чтобы
духом твоим
в келарне не пахло!.. Чтобы глаза мои на тебя, бесстыжую девчонку, не глядели!..
«Правда, — продолжал он, — без бабьего
духа в доме пустым что-то пахнет, так у меня сыну двадцать первый пошел, выберу ему хорошую невесту, сдам дела и капитал, а сам запрусь да Богу молиться зачну.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его был
в веселом
духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень хорошая, и если б на то была родительская воля, так мне бы лучше такой жены не надо».
Отец продал ее за пароход, мать любила, но сама же уговаривала идти за старика, что хочет их всех осчастливить; брат… да что и поминать его, сам он был у отца забитый сын, а теперь, разбогатев от вырученного за счастье сестры парохода, живет себе припеваючи
в своей Казани, и нет об нем ни слуху ни
духу.
Заспала ли Фленушка свою досаду,
в часовне ли ее промолила, но, сидя у Марьи Гавриловны, была
в таком развеселом,
в таком разбитном
духе, что чуть не плясать готова была.
— От сряща беса полуденного, — строго сказал Пантелей. — Его, окаянного, дело, по всему видно. От него и страхи нощные бывают, и вещь, во тьме преходящая, и стрела, летящая во дни… Ты, Алексеюшка, вражьему искушению не поддавайся. Читай двенадцату кафизму, а нет, хоть один псалом «Живый
в помощи вышнего», да молись преподобному Нифонту о прогнании лукавых
духов… И отступится от тебя бес полуденный… Это он шептал, и теперь он же смущает тебя… Гони его прочь — молись…
— Выкинь, выкинь!.. Ах ты, старый греховодник!.. Ах ты, окаянный!.. Выбрось сейчас же, да вымой руки-то!.. Ишь каку погань привез?.. Это что?.. Четвероконечный!.. А?.. Не видал?.. Где глаза-то были?.. Чтобы
духу его
в нашем доме не было… Еретицкими яйцами христосоваться вздумал!.. Разве можно их
в моленну внести?.. Выбрось, сейчас же выкинь на двор!.. Эк обмиршился, эк до чего дошел.
Гляди, Прасковья, — мыло-то
в левый угол кладу, не запамятуй, тут яичное с
духами — умываться, тут белое —
в баню ходить, а
в красненьком ларчике московское — свези от меня Марье Гавриловне…
Христос бо воскресе, а смерть умертвися,
Сущие во гробех живот восприяша!
Воспоем же, други, песнь радостну ныне —
Христос бо воскресе от смертные сени,
Живот дарова
в сем мире человеку!
Ныне все ликуем,
Духом торжествуем,
Простил бо Господь грехи наши. Аминь.
— Белицей, Фленушка, останешься — не ужиться тебе
в обители, — заметила Манефа. — Востра ты у меня паче меры. Матери поедóм тебя заедят… Не гляди, что теперь лебезят,
в глаза тебе смотрят… Только
дух из меня вон, тотчас иные станут — увидишь. А когда бы ты постриглась, да я бы тебе игуменство сдала — другое бы вышло дело: из-под воли твоей никто бы не вышел.
— Истину сказали, что Бог милостив, — перебила ее Манефа. — Да мы-то, окаянные, не мало грешны… Стóим ли того, чтоб он нас миловал?.. Смуты везде, споры, свары, озлобления! Христианское ль то дело?.. Хоть бы эту австрийскую квашню взять… Каков человек попал
в епископы!.. Стяжатель, благодатью Святого
Духа ровно горохом торгует!.. Да еще, вправду ли, нет ли, обносятся слухи, что
в душегубстве повинен… За такие ль дела Богу нас миловать?
Коему ляду [Ляд — тунеядец,
в некоторых местностях — нечистый
дух,
в верховьях Волги — хлыст, принадлежащий к ереси Божьих людей.] обрадовались, непутные?..
Лебеди белые, соколы ясные, вольная птица журинька, кусты ракитовые, мурава зеленая, цветы лазоревые,
духи малиновые, мосты калиновые — одни за другими вспоминаются
в тех величавых, сановитых песнях, что могли вылиться только из души русского человека на его безграничных, раздольных, óт моря дó моря раскинувшихся равнинах.
В память того праздника и тех кормов до сих пор ежегодно на
Духов день сбирается сюда окрестный и дальний народ.
Тогда было отдано приказанье хозяину
в такой-то день
в гостиницу никого не пускать, комнаты накурить парижскими
духами, прибрать подальше со столов мокрые салфетки, сготовить уху из аршинных стерлядей, разварить трехпудового осетра, припасти икры белужьей, икры стерляжьей, икры прямо из осетра, самых лучших донских балыков, пригласить клубного повара для приготовления самых тонких блюд из хозяйских, разумеется, припасов и заморозить дюжины четыре не кашинского и не архиерейского [Архиерейским называли
в прежнее время шипучее вино, приготовляемое наподобие шампанского из астраханского и кизлярского чихиря
в нанимаемых виноторговцами Макарьевской ярмарки погребах архиерейского дома
в Нижнем Новгороде.], а настоящего шампанского.
Непривычному, неразвитому слуху непонятна вся прелесть художественной музыки, недоступно наслаждение потрясающими чувства и возвышающими
дух созвучиями; но вечно юная, вечно прекрасная музыка Глинки обаятельно действует на русского человека, стой он на высоте развития или живи полудикарем
в каком-нибудь безвестном захолустьи.
— Ты, парень, сказывай мне, как попу на
духу, ни
в чем не таись…
Да справившись, выбрал ночку потемнее и пошел сам один
в деревню Поромову, прямо к лохматовской токарне. Стояла она на речке,
в поле, от деревни одаль. Осень была сухая. Подобрался захребетник к токарне, запалил охапку сушеной лучины да и сунул ее со склянкой скипидара через окно
в груду стружек. Разом занялась токарня… Не переводя
духу, во все лопатки пустился бежать Карп Алексеич домой, через поле, через кочки, через болота… А было то дело накануне постного праздника Воздвиженья Креста Господня.
И тогда или оправдана бывает и освободится от сонмов нечистых
духов, или же осуждена и заключена
в оковы, и
вóзьмется демонами, да не узрит славы Божией.
Раз, сидя
в келарне на посидках у матери Виринеи, уставщица Аркадия при Тане рассказывала, что сама она своими глазами видела, как к Егорихе летун [Летун — летучий воздушный
дух, огненный змей.] прилетал… «Осенью было дело, — говорила она, — только что кочета́ полночь опели [Кочет — петух.
Растопилось сердце преданной девушки жалостью, и только что забылась дремотой Марья Гавриловна, поспешно надела она на босу ногу выступки [Выступки — род женских башмаков с высокими передами и круглыми носками.], вздела на плечи стеганый капотец, повязала голову шерстяной косыночкой и, не переводя
духа, бегом побежала
в Елфимово.
Но про того, кого ради куплен тот пароход, ни слуху ни
духу: Алексей словно
в воду канул.
— Да я все насчет греха-то… Прощеный ли? — говорил Алексей. — Однова я с церковником
в бане парился, так и за это отец Афанасий на духу-то началил-началил меня, на поклоны даже поставил… А ведь это — сама посуди, — ведь это не баня!
Соберется с
духом, наберется смелости, скажет словечко про птичку ль,
в стороне порхнувшую, про цветы ли, дивно распустившие яркие лепестки свои, про белоствольную ли высокую березу, широко развесившую свои ветви, иль про зеленую стройную елочку, но только и слышит от Параши: «да» да «нет». Рдеют полные свежие ланиты девушки, не может поднять она светлых очей, не может взглянуть на путевого товарища… А у него глаза горят полымем, блещут искрами.
Оттого и поется, чтобы даровал Господь Симу, сиречь духовному чину, премудрость на поучение людей, Иафету, сиречь дворянству, от него же и царский корень изыде, — послал
духа разума людьми править,
в разумении всяких вещей превыше всех стояти, а Хаму, сиречь черному народу, мужикам, мещанам и вашему брату, купцу, послал бы Господь
дух страха Божия на повиновение Симову жребию и Иафетову.
Добро тому, кто добудет чудные зелья: с перелетом всю жизнь будет счастлив, с зашитым
в ладанку корешком ревеньки не утонет, с архилином не бойся ни злого человека, ни злого
духа, сок тирличá отвратит гнев сильных людей и возведет обладателя своего на верх богатства, почестей и славы; перед спрыг-травой замки и запоры падают, а чудный цвет папоротника принесет счастье, довольство и здоровье, сокрытые клады откроет, власть над
духами даст.
До утра кипит веселье молодежи вокруг купальских костров, а на заре, когда
в лесу от нечистых
духов больше не страшно, расходятся, кто по перелескам, кто по овражкам.
— О судьбе твоей все думаю… Недолго мне, Фленушка, на свете жить. Помру, что будет с тобой?.. Душа мутится,
дух замирает, только об этом подумаю. Всякий тебя обидит, никакой у тебя заступы не будет… Горько будет тебе
в злобе мира, во всех суетах его… — Так, взволнованным голосом, склонив голову на плечо Фленушки, говорила Манефа.
Четверо за чаем сидело, когда
в уютные горенки Марьи Гавриловны вступил совсем упавший
духом Василий Борисыч. Кроме Патапа Максимыча, были тут Марко Данилыч, Михайло Васильич да кум Иван Григорьич. Вчерашнего похмелья на них и следов не осталось. Чинно, степенно сидели они, дельные речи вели — о торговых делах толковали. Про волжские низовья, про астраханские рыбные промыслы шла у них речь. Марко Данилыч был знатоком этого дела. Был он один из главных поволжских рыбных торговцев.
Зело опасно, не осталось ли
в нем кваса фарисейска, сиречь беспопового
духа.
— Наше дело, Петр Степаныч, особое, — важно и степенно молвила мать Таисея. — Мы хоша
духом и маломощны, хоша как свиньи и валяемся
в тине греховной, обаче ангельский образ носим на себе — иночество… А ангелы-то Господни, сам ты не хуже нашего знаешь, не женятся, не посягают… Иноческий чин к примеру не приводи — про мирское с тобой разговариваю, про житейское…
Тем-де сумнителен тот Антоний, что веры частенько менял, опасаются, дескать, не осталось ли
в нем беспопового
духа, да к тому ж, мол, ходят слухи, что он двоежен…