Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте
стоит, — какова
была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не
стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки
напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Таких токарен у осиповского тысячника
было восемь, на них тридцать станков
стояло; да, кроме того, дома у него, в Осиповке, десятка полтора ручных станков работало.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни
стоять, не у печки девицам возиться, на то
будут работницы; оттого на белой работе да на книгах больше они и сидели.
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков,
стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик
был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились. По другим местам за богатея пошел бы, но за Волгой много таких.
Баня
стояла в ряду прочих крестьянских бань за деревней, на берегу Шишинки, для безопасности от пожару и чтобы летом, выпарившись в бане, близко
было окунуться в холодную воду речки.
Тут
были разных сортов чашки, от крошечных, что рукой охватить, до больших, в полведра и даже чуть не в целое ведро; по лавкам
стояли ставешки, блюда, расписные жбаны и всякая другая деревянная утварь.
У Заплатина при доме
было свое заведение: в семи катальных банях десятка полтора наемных батраков зиму и лето
стояло за работой, катая из поярка шляпы и валеную обувь.
Мельница-крупчатка на Линде у него
стояла, о десяти поставах
была.
Никому не
было говорено про сватовство Снежкова, но Заплатины
были повещены. Еще
стоя за богоявленской вечерней в часовне Скорнякова, Патап Максимыч сказал Ивану Григорьичу, что Настина судьба, кажется, выходит, и велел Груне про то сказать, а больше ни единой душе. Так и сделано.
— Что?.. Не во сне?.. Ха-ха-ха!.. Обезумел?..
Постой, впереди не то еще
будет, — хохотала изо всей мочи Фленушка.
Тут только заметил Никифор Алексея. Злобно сверкнули глаза у него. «А! девушник! — подумал он. — И ты тут! Да тебя еще смотреть за мной приставили!
Постой же ты у меня!..
Будет и на моей улице праздник!» И с лукавой усмешкой посмотрел на Фленушку.
—
Постой,
постой маленько, Яким Прохорыч, — молвила Аксинья Захаровна, подавая Стуколову чашку чая. — Вижу, о чем твоя беседа
будет… Про святыню станешь рассказывать… Фленушка! Подь кликни сюда матушку Манефу. Из самого, мол, Иерусалима приехал гость, про святые места рассказывать хочет… Пусть и Евпраксеюшка придет послушать.
Без паспортов пропуск за Дунай
был заказан,
стояла на берегу великая стража, никого без паспорта за реку не пускала.
— Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать только деньги ваши, так не один раз устанешь… А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий… А
стоит мне захотеть, всех миллионщиков богаче
буду… Не хочу. Отрекся от мира и от богатства отказался…
— Что, тяжело? — язвила ее Платонида,
стоя у изголовья. — На том свете не то еще
будет!.. Весело теперь? Сладко?.. Погоди, не избежать тебе муки вечныя, тьмы кромешныя, скрежета зубного, червя бесконечного, огня негасимого!.. Огонь, жупел, смола кипучая, геенские томления… А это что за муки!
— То-то и
есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет
стоит, человек живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот ты и охоч золото добывать, да не горазд — ну и купи досужество умелых людей.
—
Было бы с него и десяти паев, — сказал он. — Право, больше не
стоит — сам посуди, Якимушко.
Седоки то и дело задевали головами за ветки деревьев, и их засыпало снегом, которым точно в саваны окутаны
стояли сосны и
ели, склонясь над тропою.
Стоял он в лесной глуши, на берегу Усты, а кругом обнесен
был высоким деревянным частоколом.
Все здесь
было построено шире, выше, суразнее и просторней; кельи друг от дружки
стояли подальше; не
было на них ни теремков, ни светелок, ни вышек, ни смотрилен.
— Как бы ты ему не советовал в город ехать, он бы не вздумал этого, — сказал Стуколов. — Чапурин совсем в тебе уверился,
стоило тебе слово сказать, ни за что бы он не поехал… А ты околесную понес… Да чуть
было и про то дело не проболтался… Не толкни я тебя, ты бы так все ему и выложил… Эх ты, ворона!..
Душевный человек
был этот Сергей Андреич. Где он — там и смех и веселье, вон из беседы — хмара на всех… Любил шутку сшутить, людей посмешить, себя позабавить. А кто людей веселит, за того свет
стоит… И любили его, особливо простой народ.
— Невдомек! — почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. — Эка в самом деле!.. Да нет,
постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… — спохватился он. — На Ветлуге говорили, что этот песок не справское золото; из него, дескать, надо еще через огонь топить настоящее-то золото… Такие люди в Москве, слышь,
есть. А неумелыми руками зачнешь тот песок перекалывать, одна гарь останется… Я и гари той добыл, — прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому
быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве
стоять?..»
Думаю: «
Постой ты, баламут, точи лясы, морочь людей, вываливай из себя все дотла, а затеек твоих как нам не видать?..» Сродственник на ту пору
был у меня да приятель старинный — удельного голову Захлыстина Михайлу Васильевича не слыхал ли?..
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву и другие города молодых белиц к богатым одноверцам «
стоять негасимую свечу», то
есть день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
Выдайся год дородный, выдайся год голодный,
стой в межень на Волге десять четвертей, бреди через нее курица, на Каменном Вражке ни думушки нет, ни заботы:
будет день,
будет и пища.
Та, что
стояла прямо против часовенной паперти,
была и выше и обширней других.
— Благодарение Господу. За вашими святыми молитвами все
было хорошо и спокойно, — сказала уставщица Аркадия. — Службу каждодневно справляли как следует. На преподобную Ксению, по твоему приказу, утренне бдение с полиелеем
стояли.
Пели канон преподобным общий на два лика с катавасиями.
Стены оклеены
были обоями, пол крашеный, лавок не
было, вместо них
стояла разнообразная мебель, обитая шерстяной материей.
В именины-то, знаешь, у них столы народу ставили, ста два человек кормились: день-от
был ясный да теплый, столы-то супротив дома по улице
стояли.
Все
стояли рядами недвижно, все
были погружены в богомыслие и молитву, никто слова не молвит, никто на сторону не взглянет: оборони Бог — увидит матушка Манефа, а она зоркая, даром что черный креп покрывает половину лица ее.
Вон вихляевский-то внук в извозчиках на бирже
стоит, а дед, прадед первыми людьми по всей Казани
были…
А в часовню, что у Татарского моста на Булаке
стояла (раскольничал Гаврила Маркелыч, по беглому священству
был), кто больше всего жертвовал?..
— И в миру смирение хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением мир
стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение
есть Богу угождение, уму просвещение, душе спасение, дому благословение, людям утешение…»
«Что с ней-то
будет, что
будет с Фленушкой, коли помрет тетенька? — думает она,
стоя в молельной за каноном.
— Подумать надо, — сказал Патап Максимыч, слегка отводя рукой Настю. — Ну вот и самовар! Принеси-ка, Настя, там на окне у меня коньяку бутылка
стояла, пуншику
выпить с дороги-то…
— Помнишь, как в первый раз мы встречали с тобой великий Христов праздник?.. Такая же ночь
была, так же звезды сияли… Небеса веселились, земля радовалась, люди праздновали… А мы с тобой в слезах у гробика
стояли…
Ребятишки босиком, в одних рубашонках, по-летнему, кишат на улице, бегают по всполью — обедать даже не скоро домой загонишь их… Стоном
стоят тоненькие детские голоса… Жмурясь и щурясь, силятся они своими глазенками прямо смотреть на солнышко и, резво прыгая,
поют ему весеннюю песню...
Меж тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука, глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только и
есть что жирная корова, улегшаяся на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан
стоял на одной ножке и гордо поглядывал то на одну, то на другую подругу жизни.
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. — Ноги твои мыть да воду с них
пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем, что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, —
стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
Как в тумане каком пробыла Марья Гавриловна, пока
стояла перед Алексеем, а вышел он, тяжело опустилась на стул и закрыла руками лицо… Тяжело и сладко ей
было. Почувствовала она особое биенье сердца, напоминавшее золотые минуты, проведенные когда-то в уголке садика, поросшего густым вишеньем.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там с лестовкой в руках
стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его. С того дня как заболела Настя, перестал он
пить и, забившись в уголок моленной, почти не выходил из нее.
Только половина светлицы
была видна ему. На месте Настиной кровати
стоит крытый белой скатертью стол, а на нем в золотых окладах иконы с зажженными перед ними свечами и лампадами. На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы с неконченной работой… О! у этих самых пялец, на этом самом месте
стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви… На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там
было.
Стоишь, бывало, за службой-то — всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета в ум не приходит… Да, велико дело церковное пение!.. Душу к Богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает…
Да цветных бы пучков, с чем вечерню
стоять,
было навязано довольно, всем бы достало, и своим и прихожим молельщикам, которые придут…
Тут
стояла Дева Мати,
Плакала, рыдала,
Сокрушалась и терзалась
О любезном сыне:
«Ах ты, сын, моя надежда,
Исус, сыне Божий,
Где архангел, кой пророчил,
Что царем ты
будешь?
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. — К тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго
стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения… В мале времени не
будет в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец временам и летам…
Дождем еще не кропило, но сильно марило [Марит —
стоит духота, обыкновенно бывающая после долгого зноя, перед грозой.], душный воздух полон
был тепла и благовония.