Неточные совпадения
По нашим местам, думаю я, Никифору в
жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был;
все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
Марья Гавриловна, купеческая вдова из богатого московского дома, своим коштом жившая в Манефиной обители и
всеми уважаемая за богатство и строгую
жизнь, не поехала в гости к Чапуриным.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба
жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо
всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
Какую хочешь праведную
жизнь веди,
все его «волком» зовут, и ни один порядочный мужик на двор его не пустит.
Тихо и мирно проходила
жизнь этой любящей и
всеми любимой женщины.
И вдруг не сонное видение, не образ, зримый только духом, а как есть человек во плоти, полный
жизни, явился перед нею… Смутилась старица… Насмеялся враг рода человеческого над ее подвигами и богомыслием!.. Для чего ж были долгие годы душевной борьбы, к чему послужили всякого рода лишения, суровый пост, измождение плоти, слезная, умная молитва?.. Неужели
все напрасно?.. Минута одна, и как вихрем свеяны двадцатипятилетние труды, молитвы, воздыхания,
все,
все…
— Как не ходить? И летом ходим, — отвечал Артемий. — Вдаль, однако, не пускаемся,
все больше по раменям… Бересту дерем, луб. Да уж это иная работа: тут
жизнь бедовая, комары больно одолевают.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной
жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой такой старицы, во
всем христианстве не найдешь!.. Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
И промаячили бы век свой на заводе, если б юркость да затейливость Сережи не повернули вверх дном
всю ихнюю
жизнь.
Ее
все любили, уважали за строгую
жизнь и доброту, а еще больше за богатство.
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье
все. Надоела мне эта анафемская
жизнь… Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
Помни это, Антип, во
всю твою
жизнь помни и детям своим заповедай, говаривал-де мне покойник родитель: «Плут, кто берет, плут, кто дает…»
К Пасхе Манефа воротилась в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено:
все ей угождали,
все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая к свободной
жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке на своз деревянный дом, поставила его на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров
все свое имущество.
Тихо, спокойно потекла
жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее, время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с тем какая-то новая, небывалая, не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять не могла,
все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что делать?
А если не нароет он на Ветлуге дорогой казны?.. Пропадай тогда
жизнь бедовая, доля горькая!.. А если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во
всем обилье, житье-бытье богатое?.. И если за такую счастливую долю надо будет покинуть Настасью Патаповну… забыть ее, другую полюбить?..
Меж тем спавший в оленевской кибитке московский певец проснулся. Отворотил он бок кожаного фартука, глядит — место незнакомое, лошади отложены, людей ни души. Живого только и есть что жирная корова, улегшаяся на солнцепеке, да высокий голландский петух, окруженный курами
всех возможных пород. Склонив голову набок, скитский горлопан стоял на одной ножке и гордо поглядывал то на одну, то на другую подругу
жизни.
Хорошей
жизни Алексею
все хочется, довольства, обилья во
всем; будь жена хоть коза, только б с золотыми рогами, да смирная, покладистая, чтоб не смела выше мужа головы поднимать!..
В Москву ли, где
все стало бы поминать ей восьмилетнюю горемычную
жизнь, где
все отравляло бы дни ее горькими воспоминаньями?..
Весь век по гроб
жизни твоей моли за него Творца Небесного…
Слышит один день такие разговоры, слышит другой — и пуще прежнего забродили у него в голове думы о богатстве, привольной
жизни и людском почете со
всех сторон…
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по белу свету с ранцем за плечами, без алтына в кармане,
всю бы
жизнь чиститься не вычиститься, учиться не выучиться, но на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а за сирым да вдовым сам Бог стоит».
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек
жизнью решиться, не то чтобы деньгами твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое дело; а мне как вам не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от
всего своего усердия.
В Иргизе и по другим местам, где начальство обители разоряло,
всех тамо живших рассылали по тем местам, где по ревизии они приписаны и из тех мест
всем им выезд на
всю останную
жизнь был заказан.
Ой, леса, лесочки, хмелевые ночки!.. Видишь ты, синее звездистое небо, как Яр-Хмель-молодец по Матушке-Сырой Земле гуляет, на совет да на любовь молодых людей сближает?.. Видишь ты, небо,
все ты слышишь,
все: и страстный шепот, и тайные, млеющие речи… Щедро, ничего не жалея,
жизнью и счастьем льешь ты на землю, жизнью-любовью ты льешь… Праведное солнце!.. Ты корень, источник
жизни, взойди, взгляни, благослови!..
Что бы за
жизнь человеку была, если б он знал наперед
всю свою
жизнь до гробовой доски?
И
все эти звуки сливаются в один стройный гул, полный
жизни и довольства жизнию.
— Что ж? — ответил он. — Добрая
жизнь, богоугодная!.. Благой извол о Господе оставить мир и пребывать в пустыне.
Все святые похваляют житие пустынное… Только не всяк может подъять такую
жизнь.
— Да, матушка, едино Божие милосердие сохранило нас от погибели, — отозвался Василий Борисыч. — Грешный человек, совсем в
жизни отчаялся. «Восскорбех печалию моей и смутихся… Сердце мое смутися во мне, страх смерти нападе на мя, болезнь и трепет прииде на мя… но к Богу воззвах, и Господь услыша мя».
Все, матушка, этот самый — пятьдесят четвертый псалом я читал… И услышал Господь грешный вопль мой!..
— Разве не вижу я любви твоей ко мне, матушка? Аль забыла я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу я тебе: одна ты у меня на свете, одну тебя люблю
всей душой моей,
всем моим помышлением… Без тебя, матушка, мне и
жизнь не в
жизнь — станешь умирать и меня с собой бери.
И
всем было на удивленье, как при такой
жизни он мог больше ста лет прожить.
— Матерям по ихнему делу иначе нельзя, — отозвался Самоквасов. — Ведь это ихний хлеб. Как же не зазывать покупателей?..
Все едино, что у нас в гостином дворе: «Что́ изволите покупать? Пожалуйте-с! У тех не берите, у тех товар гнилой, подмоченный,
жизни рады не будете!.. У нас тафты, атласы, сукно, канифасы, из панталон чего не прикажете ли?»
— За тобой-то ходить стоскуюсь я, матушка? — с живостью воскликнула Фленушка, и слезы, искренние слезы послышались в ее голосе. — За что ж ты меня таково обижаешь?.. Да я ради тебя не то что спокой,
жизнь готова отдать… Ах, матушка, матушка!.. Не знаешь ты, что одна только ты завсегда во
всех моих помышлениях… Тебя не станет — во гроб мне ложиться!..
Древнюю старицу те словеса не смутили. Вспыхнули
жизнью потухшие очи, бледным румянцем покрылись впалые щеки, стрелой выпрямился согбенный под бременем старости стан Клеопатры, встала она и, высóко подняв костлявую руку с двуперстным крестом, дрожавшим голосом покрыла
все голоса...
Мало что
жизни лишит, измучит
всего, истязать начнет…
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти не смей,
все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на
все бы пошла.
Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье,
жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Когда бы
жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, //
Всего прекрасного в залог, // И был бы счастлив… сколько мог!