Неточные совпадения
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот
хороший; и
все у него клеилось, шло как по маслу.
— Свежего купим. Гости
хорошие, надо, чтоб
все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости, что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и
все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки
лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Все работники, что были по околотку, нанялись уж к нему; кроме того, много работы роздано было по домам, и задатки розданы
хорошие.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты
всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
— Боязно, Фленушка, — молвила Настя. — Сердце так и замрет, только про это я вздумаю. Нет,
лучше выберу я времечко, как тятенька ласков до меня будет, повалюсь ему в ноги, покаюсь во
всем, стану просить, чтоб выдал меня за Алешу… Тятя добрый, пожалеет, не стерпит моих слез.
— Плату положил бы я
хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе
все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы
все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Денег не жалей, управь только
все на самую
хорошую руку.
Урожается иной раз у
хорошего отца такое чадушко, что от него только горе да бесчестье: роду поношенье,
всему племени вечный покор.
— Уху сварю, — отвечала Никитишна. —
Хороших стерлядок добыл Патап Максимыч, живы еще и теперь, у меня в лохани полощутся. После ухи кулебяку подам, потом лося, что из Ключова с собой привезла, осетра разварим, рябков в соусе сготовим, жареных индюшек, а после
всего сладкий пирог с вареньем.
Отец ее был хоть не из великих тысячников, но
все же достатки имел
хорошие и жил душа в душу с молодой женой, утешаясь, не нарадуясь на подраставшую Груню.
После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа Максимыча и
всех, кто тут был, что у господ в
хороших домах так не водится, никто перед чаем ни настойки, ни мадеры не пьет.
Хороший паренек, услужливый, почтительный, богомольный, а
все бы не след так приближать его.
Мать Платонида не знает, как благодарить тороватого братца, а у самой на уме: «Полно теперь, мать Евсталия, платком своим чваниться.
Лучше моего нет теперь во
всей обители. А как справлю суконную шубу на беличьем меху, лопнешь от злости, завидущие глаза твои».
— Оно, конечно, воля Божия первей
всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты
лучше не надо.
А
все ж моя Настасья не порогом поперек вам стала, ищите где
лучше и на мне не взыщите, коли до той поры Настасье другой жених по мысли найдется.
— Да так-то оно так, Максимыч, — отвечала Аксинья Захаровна. — А
все бы
лучше, кабы он в подклете обедал и без тебя бы наверх не ходил… Что ему здесь делать?.. Не веришь ты, кормилец,
все сердечушко изныло у меня…
— Пошто не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только не знаю, как вы с волочками-то сладите. Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело, на Масленице
все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу
лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко на сани-то: проедут на Ялокшу аль нет, да слезь, родной, ко мне не на долгое время…
—
Все хорошо дорогу знают, — отвечал дядя Онуфрий. — А вот Артемий, я тебе, ваше степенство, и даве сказывал,
лучше других знает, потому что недавно тут проезжал.
Доехав до своей повертки, передние лесники стали. За ними остановился и
весь поезд. Собралась артель в кучу, опять галдовня началась… Судили-рядили, не
лучше ль вожакам одну только подводу с собой брать, а две отдать артели на перевозку бревен. Поспорили, покричали, наконец решили — быть делу так.
Тот ему тайное слово сказал да примолвил: «И с вещбой далеко не уедешь, а вылей ты золоту пушку, к ней золоты ядра да золоты жеребья, да чтоб золото было
все церковное, а и
лучше того монастырское…
— Как бы от недобрых людей не было опаски,
лучше бы лесного житья во
всем свете, кажись, не сыскать…
Такой обед закатил отец Михаил… А приготовлено
все было хоть бы Никитишне впору. А наливки одна другой
лучше: и вишневка, и ананасная, и поляниковка, и морошка, и царица
всех наливок, благовонная сибирская облепиха [Поляника, или княженика, — rubus arcticus; облепиха — hippophаё rhamnoides, растет только за Уральскими горами.]. А какое пиво монастырское, какие меда ставленные — чудо. Таково было «учреждение» гостям в Красноярском скиту.
— Денежный человек, — изба
хорошая, кони, коровы,
все в порядке… Баклушами кормится — баклушник.
—
Хорошая она старица, да уж добра через меру, — молвила Манефа, несколько успокоившись и ложась на войлок, постланный на лежанке. — Уластить ее немного надо. У меня пуще
всего, чтоб негодных толков не пошло про обитель, молвы бы не было… А тараканов в скотной морозили?
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют, что ежели он на кого ощетинится, тому
лучше с бела света долой. Не то что нас с тобой,
всю обитель вверх дном повернет.
Свадьбу сыграем в пятницу перед Масленой, хоша и не
все приготовлено, да не ждать же Фоминой недели, — что
хорошего томить жениха с невестой?..
Голова, погладив бороду, собственноручно подлил
хорошему человеку вина и примолвил: «Пожалуйте-с!..» Тостов было множество, пили за
всех и за
вся.
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал, что тут прежде
всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому ни гугу,
лучше будет.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много
хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по
всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Какие шутки! — на
всю комнату крикнул Макар Тихоныч. — Никаких шуток нет. Я, матушка, слава тебе Господи, седьмой десяток правдой живу, шутом сроду не бывал… Да что с тобой, с бабой, толковать — с родителем
лучше решу… Слушай, Гаврила Маркелыч, плюнь на Евграшку, меня возьми в зятья — дело-то не в пример будет ладнее. Завтра же за Марью Гавриловну дом запишу, а опричь того пятьдесят тысяч капиталу чистоганом вручу… Идет, что ли?
Посмотрите на наши обычаи, узнаете наше житье-бытье и, коли понравится, ставьте к зиме келью себе, местечко отведу
хорошее, возле самой часовни, и садик разведете и
все, что вам по мысли придется.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на
всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу,
хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Вода, в которую он пущен, считается в простонародье целебною.], другая — напоить ее вином, наперед заморозив в нем живого рака, третья учила — деревянным маслом из лампадки
всю ее вымазать, четвертая — накормить овсяным киселем с воском, а пятая уверяла, что нет ничего
лучше, как достать живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая рыбу богоявленской свечой.
Лучше всего возьми ты самую середку гнезда, зашей во что ни на есть и носи во славу Божию на кресте нáузой…
В стряпущей тоже
все удалось: пироги не подгорели, юха курячья с шафраном сварилась на удивленье, солонина с гусиными полотками под чабром вышла отличная, а индюшку рассольную да рябчиков под лимоны и кума Никитишна не
лучше бы, пожалуй, сготовила.
— А у матушки Маргариты в Оленеве про вас не то говорят, — отвечал Василий Борисыч. — Там очень похваляют здешнее пение, говорят, что
лучше вашего клира по
всем скитам нет…
— Рассказывай про лапушку-сударушку, — молвила Фленушка, подавая Алексею чашку чая. — Что она? Как
все идет у вас? По-прежнему ль по-хорошему, аль как по-новому?
Хорошей жизни Алексею
все хочется, довольства, обилья во
всем; будь жена хоть коза, только б с золотыми рогами, да смирная, покладистая, чтоб не смела выше мужа головы поднимать!..
— Эх, матушка, будто на свете уж и не стало
хороших людей?.. Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча попрошу… Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное дело устроил, а теперь подите-ка вы… По
всей Волге гремит имя Колышкина.
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город. Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на
все четыре стороны…
Всем, кого встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример
лучше чапуринского… Так
всем и сказывай… Слышишь?
— Знаю, что не обидит, — заметил Трифон, — а
все бы
лучше договориться. Знаешь пословицу: «Уговор крепче денег»… Однако ж прежню-то ряду сполна за тобой оставил аль по-новому как?
На пароходы так на пароходы рядись, а
всего бы
лучше, когда б Патап Максимыч по своему великодушию небольшим капитальцем тебя не оставил, да ты бы в городу торговлишку какую ни на есть завел…
— Не может быть того, чтоб Трифонов сын воровскими делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил.
Хорошие люди
все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что в дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и что
все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем как о сыне, что-то такое больно
хорошее на стороне для него замышляет…
Всем она очень понравилась, и
все много благодарили Василья Борисыча, что такую
хорошую стихеру вывез из Москвы на Керженец…
Здесь любо-дорого посмотреть на крестьянина, у самого последнего бедняка изба большая, крепкая, просторная, на боку не лежит, ветром ее не продувает, зимой она не промерзает, крыта дранью, топится по-белому, дров пали сколько хочешь; у каждого хозяина чисто, опрятно, и
все прибрано по-хорошему…
— Это так точно, — с довольной улыбкой подтвердил Чапурин. — Сам тех мыслей держусь. Складчи́на последнее дело… Нет того
лучше, как всякий Тит за себя стоит… А эти нонешни акции, да компании, да еще пес их знает какие там немецкие штуки —
всем им одна цена: наплевать.
— Полно, Патапушка,
все одного кустика ветки,
всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, — сказала Манефа. — Может, и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться. Я бы, кажись, в одной свитке осталась, со
всех бы икон ризы сняла, только бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего бы не пожалели!.. Опять же и благодетели нашлись бы, они б не оставили…
— Ох, искушение! — молвил он. — Не смущайте вы меня, матушка… Неужто и в самом деле свет клином сошелся, неужто во
всех наших обществáх только и есть один я пригодный человек? Найдется, матушка, много
лучше меня.