Неточные совпадения
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это
уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты
вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Так-то так,
уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить.
Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А
вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а
уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал.
Вот и Захаровна то же скажет.
Вот здесь, в лесах, праздников
уж нет.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй,
вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша и по правде станет поступать, все
уж ему такой веры не будет и слушаться его, как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
А коли какое стороннее дело подойдет,
вот хоть бы ваше, тут он ни при чем, тут
уж артель что хочет, то и делает.
Да
вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин день выйдет им срок въезжу держать, а как, дескать, будет собранье, так, говорит, беспременно на вашу обитель очередь наложим: вы, говорит,
уж сколько годов въезжу не держите.
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет —
вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть
уж, что ли!.. Один бы конец.
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это
уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай.
Вот и вся недолга…
— Какие еще ваши годы, матушка? — ответила Марья Гавриловна, подавая чашку и ставя перед игуменьей серебряную хлебницу. — Разве
вот от хлопот от ваших? Это, пожалуй… Оченно вы
уж заботны, матушка, всяку малость к сердцу близко принимаете.
— Хлопоты, заботы само по себе, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала Манефа. — Конечно, и они не молодят, ину пору от думы-то и сон бежит, на молитве даже ум двоится, да это бы ничего — с хлопотами да с заботами можно бы при Господней помощи как-нибудь сладить… Да… Смолоду здоровьем я богата была, да молодость-то моя не радостями цвела, горем да печалями меркла. Теперь
вот и отзывается. Да и годы
уж немалые — на шестой десяток давно поступила.
— Тогда
уж наверное не отпустит, — сказала Фленушка. — Не больно он меня жалует. Патап-от Максимыч… Еще скажет, пожалуй, что я от себя это выдумала.
Вот как бы вы потрудились, Марья Гавриловна.
— Знаем мы, знаем это золото, — молвил Пантелей. — Из него мягкую деньгу и куют. Ох, этот лодырь [Лодырь — шатающийся плут, бездельник.] Стуколов!.. Недаром, только взглянул я ему в рожу-то, сердце у меня повернулось…
Вот этот человек так
уж истинно на погибель…
Вот с начальством — тут
уж другое дело…
— Эх, матушка, будто на свете
уж и не стало хороших людей?.. Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча попрошу…
Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное дело устроил, а теперь подите-ка вы… По всей Волге гремит имя Колышкина.
— Оченно
уж вы строги, матушка, — сказал Василий Борисыч. — Ваши девицы демество даже разумеют, не то что по другим местам… А
вот, Бог даст, доживем до праздника, так за троицкой службой услышите, каково они запоют.
—
Уж истинно сам Господь принес тебя ко мне, Василий Борисыч, — довольным и благодушным голосом сказала Манефа. — Праздник великий — хочется поблаголепнее да посветлей его отпраздновать… Да
вот еще что — пение-то пением, а убор часовни сам по себе… Кликните, девицы, матушку Аркадию да матушку Таифу — шли бы скорей в келарню сюда…
— Это
уж мое дело… Мне бумагу в казначейство надо.
Вот что… — молвил Алексей.
— Экой ты прыткий какой! — молвил Михайло Васильич. — Тебе бы вынь да положь, все бы на скорую ручку — комком да в кучку… Эдак, брат, не водится… Сам считай: послезавтра надо на сорочины, Патап Максимыч раньше трех ден не отпустит,
вот тебе с нонешним да с завтрашним днем пять ден, а тут воскресенье — приказ, значит, на запоре, это шесть ден, в понедельник Нефедов день, тут
уж, брат, совсем невозможно.
Так
вот какое дело было, а ты
уж сейчас: иночество на живом человеке жгли.
И
вот она опять невеста!.. Опять по целым часам беседует с новым избранником сердца!.. Но те беседы
уж не прежние, не те, что велись с покойником Евграфом. Толкуют про «Соболя», толкуют про устройство хозяйства, про то, как получше да посходнее дом купить, как бы Алексею скорей в купцы записаться… Не цвести по два раза в лето цветочкам, не знавать Марье Гавриловне прежней любови.
— Да оно конечно, — закусив губу, молвил Алексей. — Оно конечно… Только, право, боязно мне, чтоб сама ты после чего не подумала…
Вот, дескать: еще не женился, а деньги
уж высасывает.
— И
уж такая она, матушка, на последях-то была развеселая, такая умильная, что
вот сколько
уж времени прожила у нас, а такою я ее не видывала…
Вот это так
уж истинно чудо чуднóе…
—
Вот что: теперь, пожалуй, лучше не ходите к ней, — сказала Фленушка, — оченно
уж людно здесь, да опять же на нас, на приезжих, много глаз глядят… Вечерком лучше, после заката, — на всполье тогда выходите. Как сюда въезжали, видели, крест большой в землю вкопан стоит? От того креста дорожка вдоль речки к перелеску пошла, по ней идите… Да смотрите, чур не обмануть. Беспременно приходите.
— Кажный год… Мы ведь преходящие, где люди, тут и мы, — ответил Варсонофий. —
Вот отсель к Петрову дню в Комаров надо, на Казанску в Шарпан, на Илью пророка в Оленево, на Смоленску в Чернуху, а тут
уж к Макарью на ярмарку.
— Како
уж вполне, — молвила Аркадия. — И годы-то
уж не молодые, и болезни, печали да огорчения.
Вот племяненку схоронила, Патапа Максимыча дочку.
— Нельзя, нельзя! — передразнила его Фленушка. — Бить-то тебя некому!.. Женись-ка
вот на мне, так я тебе волосы-то повыдергаю да и глаза-то бесстыжие исцарапаю… Женись в самом деле, Петинька!.. — шаловливо прибавила она нежным голосом. —
Уж я ли б над тобой не потешилась?
Сама знаю, матушка, что им хоть бы
вот у тебя и лучше бы было и спокойнее, да
уж ихние старики, дай им Господи доброго здравия и души спасения, по своему милосердию к нашему убожеству, велят им у меня останавливаться.
— Чему старая обрадовалась! — с упреком и легкой усмешкой сказала Манефа. — Я
уж думала, не из гостей ли кто…
Вот одолжили бы!.. Спозаранок-то… Теперь пока не до них.
— Ох,
уж не говорите, Патап Максимыч!.. — почесывая затылок, молвил Василий Борисыч. — Хоть живой в гроб ложись, —
вот каково мне приходится.
— Ин
вот что, — подхватил Патап Максимыч. — Завтра ж в Москву отправляйся. Развяжись там скорей с доверителями, да тотчас ворочай оглобли назад… То-то запируем!.. Ты не знаешь еще, что я вздумал!.. Больно
уж ты полюбился мне!..
— Про это надо бы, Васенька, прежде было подумать, допрежь улангерского лесочка. А теперь, как дело
уж сделано, на увертки поздно идти, — молвил Семен Петрович. — Нет, дружище, дело твое теперь
вот какое: либо женись да принимай от тестя небольшие побои, либо брось и на погибель иди, смертного часа жди.
— Сегодня ж отправим, — ответила мать Таисея. — Я
уж обо всем переговорила с матушкой Манефой. Маленько жар свали́т, мы ее и отправим. Завтра поутру сядет на пароход, а послезавтра и в Казани будет. Письмо еще надо
вот приготовить и все, что нужно ей на дорогу. Больно спешно
уж отправляем-то ее.
Уж так спешно, так спешно, что не знаю, как и управимся…
—
Уж, право, не знаю, что присоветовать. Опаслив у нас батюшка-то!
Вот разве что: дочь у него засиделась, двадцать пятый на Олену пошел. Лет пять женихи наезжают, дело-то все у них не клеится. В приданом не могут сойтись. Опричь там салопа, платьев, самовара, двести целковых деньгами просят, а поп больше сотни не может дать.
— И дом Рыкаловский и пароход с белой трубой теперь Алексея Трифоныча Лохматого. И он теперь
уж не Лохматый, а Лохматов прозывается. По первой гильдии…
Вот как… — сказал Колышкин.
— Я, Патап Максимыч, от своего слова не отретчица, — быстрый взор кидая на мужа, молвила Марья Гавриловна. — И рада б радехонька, да
вот теперь
уж как он решит… Теперь
уж я из его воли выйти никак не могу. Сами знаете, Патап Максимыч, что такое муж означает — супротив воли Алексея Трифоныча сделать теперь ничего не могу.
— Ты что?.. — вскочив со скамьи и быстро подняв голову, вскликнул Патап Максимыч. — Думаешь,
вот, дескать, какой кряж свалился?.. От векселя думаешь?.. Не помышляй того, Сергей Андреич… Эх, друг мой сердечный, — промолвил он грустно, опуская голову и опять садясь на скамейку. — Как Волги шапкой не вычерпаешь, так и слез моих уговорами не высушишь!.. Один бы
уж, что ли, конец — смерть бы, что ли, Господь послал!..