Неточные совпадения
— Заладил
себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы лучше вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а
взять неоткуда.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол,
себя не пожалею: либо руки на
себя наложу, либо какого ни на есть парня
возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи
себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— В скит уйду, черну рясу надену, — сказала Настя. — А
возьмешь из обители, — потеряю
себя.
Редко выищется такой человек, чтобы
взял за
себя старую; разве иная за вдовца старика на большую семью пойдет.
— Бодрей да смелей держи
себя. Сама не увидишь, как верх над отцом
возьмешь. Про мать нечего говорить, ее дело хныкать. Слезами ее пронимай.
Поставила Никитишна домик о край деревни, обзавелась хозяйством, отыскала где-то троюродную племянницу,
взяла ее вместо дочери, вспоила, вскормила, замуж выдала, зятя в дом приняла и живет теперь
себе, не налюбуется на маленьких внучат, привязанных к бабушке больше, чем к родной матери.
— Ничего, — отвечал Патап Максимыч. — Клокчет
себе. Дочерей
взяли из обители, так с ними больше возится.
— Соколик мой ясный, голубчик, Микешенька,
возьми меня за
себя.
Взяли они с
собой и маленькую дочку.
— Так-то оно так, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч. — Только я, признаться сказать, не пойму что-то ваших речей… Не могу я вдомек
себе взять, что такое вы похваляете… Неужели везде наши христиане по городам стали так жить?.. В Казани, к примеру сказать, аль у вас в Самаре?
— Пятьдесят паев ты
себе возьми, вложивши за них пятьдесят тысяч, — продолжал Яким Прохорыч. — Не теперь, а после, по времени, ежели дело на лад пойдет. Не сможешь один, товарищей найди: хоть Ивана Григорьича, что ли, аль Михайлу Васильича. Это уж твое дело. Все барыши тоже на сто паев — сколько кому достанется.
Отец Михаил и тут воздал почет Патапу Максимычу: ставец перед ним поставил,
себе взял другой.
— Это кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю по
себе. Иной раз до того доходит, так бы вот
взяла да руки на
себя и наложила… Приедет, что ли, Семен-от Петрович?
У Богдановых она годовую отчитала, и мы ее
взяли к
себе.
— Батюшка, — скажет, бывало, ему, — сами вы у
себя деньги отнимаете, — иной раз какой бы можно оборот сделать, а нет в наличности денег — дело и пропустишь… На ином деле можно бы такой барыш
взять, что и пароход бы выстроили.
— Эх, други мои любезные, — молвит на то Гаврила Маркелыч. — Что за невидаль ваша первая гильдия? Мы люди серые, нам, пожалуй, она не под стать… Говорите вы про мой капитал, так чужая мошна темна, и денег моих никто не считал. Может статься, капиталу-то у меня и много поменьше того, как вы рассуждаете. Да и какой мне припен в первой гильдии сидеть? Кораблей за море не отправлять, сына в рекруты все едино не
возьмут, коль и по третьей запишемся, из-за чего же я стану лишние хлопоты на
себя принимать?
—
Возьми ты это «вихорево гнездо», — продолжал Пантелей, — и носи его на
себе не снимаючи.
— Вот что в приказчики-то
взял к
себе… — продолжала Манефа… — Еще к вам на Радуницу с письмом заходил… Алексеем, никак, зовут.
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с
собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
Не смел Алексей сесть на диван, крытый бархатом, но с приветливой улыбкой
взял Колышкин его за руку и, подтащив к дивану, чуть не силком посадил его промеж
себя и англичанина.
То разумей, что девку, мирским захребетником обцелованную, не то что хороший парень, последний кабацкий пропойца за
себя не
возьмет…
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до
себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться.
Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за то, что накануне сманил он к
себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
Мать Манефа всю дорогу с Васильем Борисычем пробеседовала. Говорили больше про намеренье Патапа Максимыча
взять его к
себе в приказчики.
Ежели б ее, к примеру сказать,
взять за
себя, беспременно пришлось бы из тестиных рук смотреть…
Купец знакомый больного-то его в дом к
себе взял, ходили за ним, лечили, оздравел Симеон Петрович…
— Хоть твое дело
взять, — продолжала она после недолгого молчанья. — Богу служил, церковных ради нужд труды на
себя принимал, а теперь и тебя суета обуяла.
— Да ты хоть то
себе в толк
возьми, безумный, что дело-то ведь спешное…
— Как же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на ту пору тут прилучились. Всех к
себе велел позвать и каждого благословлял, а как кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть не всех он тут впервые увидел… Меня хоть
взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть помню, когда еще он в затвор-от не уходил.
Значит, и кельи и все имущество, какое в них, — вольны будем
взять с
собой, кому куда следует по закону.
— А ты молчи, дело говорю, — сказала она, отстраняя от
себя Самоквасова. — Укажу, кого повенчать, погляжу на твою удаль… И если
возьмешь удальством, повенчаешь их, бери меня тогда, хоть на другой же день бери…
И когда он выпустил из объятий Фленушку, она
взяла его руками за уши и, слегка притянув к
себе, холодно поцеловала.
Другую белицу Грушенькой звали — ту для услуг
взяла с
собой Маргарита.
— Муж жене должен быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто
взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над
собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня
взять за
себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над
собой верховодить!..
Мать Юдифа вздумала побывать у знакомых игумений Комаровского скита. Кликнула Варю, Дуняшу и Домнушку, с ними пошла. Аксинья Захаровна тоже вздумала посетить матерей, живших у Боярковых и Жжениных, и
взяла с
собой Парашу. Марьюшку позвала по какому-то часовенному делу уставщица Аркадия, Фленушку — мать Манефа. Остались в горницах Аграфена Петровна с Дуней Смолокуровой.
И держит вокруг
себя чистенько, и в беседе когда случится речистая, а насчет рукоделья ее тоже
взять.
— Ой ты, бáловник, бáловник! — усмехнулась мать Таисея. — Не любишь старух-то, все бы тебе молодых! Эй, вправду, пора бы тебе хорошую женушку
взять, ты же, кажись, мотоват, а мотоват да не женат,
себе же в наклад. Женишься, так на жену-то глядючи, улыбнешься, а холостым живучи, на
себя только одного глядя, всплачешься.
«Кто бы такой? — думал сам про
себя рыболов. — Приказный из городу, так ехал бы с ямщиком, да у него и борода была бы не бритая, господ по здешним местам не водится, — разве попович невесту смотреть к батюшке едет?.. Так где ему
взять таких лошадей?»