Неточные совпадения
В то
время гурьба молодежи валила мимо двора Патапа Максимыча с кринками, полными набранного снега. Раздалась веселая песня под окнами.
Пели «Авсе́нь», величая хозяйских дочерей...
Много
было передумано Алексеем во
время медленного пути.
Из скитов замуж въявь не выходят — позором
было бы это на обитель, но свадьбы «уходом» и там порой-временем случаются.
— Оно точно, братец, в прежнее
время Рассохиных обитель
была богатая, это правда и по всему христианству известно, — сказала Манефа.
Времени-то немного остается: на Сырной неделе оказия
будет в Москву, надо беспременно отослать.
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до
времени, да уж, так и
быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит к матери на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых…
Будешь в славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
— А кто от вас эту беду до поры до
времени, покуда сила да мочь
есть, отводит? — продолжал Патап Максимыч. — Кто за вас у начальства хлопочет?.. Знаешь?..
И, бывало, во
время таких гостин уж никак невозможно
было уговорить старушку, чтобы она каждый день обеда не стряпала.
Раньше той зимы свадьбы нам не играть: и мне
времени нет и Снежковым, — в разъездах придется все
быть.
В прежнее
время слыхом не
было слыхано, чтобы где-нибудь лошадь угнали, хоть она беспастушно паслась.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как
есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне
время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— Не в кабаке, чай,
будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то
время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не
было; город, откуда родом
был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не
временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
В пучине Божественного Писания и святоотеческих книг чрез малое
время потопил я
былое горе и прежние печали…
Приезжали в то
время к нашему отцу игумну Аркадию зарубежные старцы из молдавских монастырей, в Питере по соборам
были и возвращались восвояси.
Не по нраву пришлись Чапурину слова паломника. Однако сделал по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб до поры до
времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить
было нечего, тот
был со Стуколовым заодно. К тому же парень
был не говорливого десятка, в молчанку больше любил играть.
Иной, чувствуя прегрешения, и захотел бы сам грехи свои замаливать, да сами посудите,
есть ли ему
время?..
— Не раненько ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то, кажись бы, не к спеху.
Время впереди, подождем, что Бог пошлет.
Есть на то воля Божья, дело сделается, нет — супротив Бога как пойдешь?
Когда волки
были уже настолько близко, что до любого из них палкой можно
было добросить, он расставил спутников своих по местам и велел, по его приказу, разом бросать в волков изо всей силы горящие лапы [Горящие ветви хвойного леса; во
время лесных пожаров они переносятся ветром на огромные расстояния.].
В переднем углу, возле нар, стол для обеда, возле него переметная скамья [Переметная скамья — не прикрепленная к стене, та, что сбоку приставляется к столу во
время обеда.] и несколько стульев, то
есть деревянных обрубков.
—
Есть ли крещеные? — раздался в то
время вверху громкий голос Патапа Максимыча.
Если во
время северного сияния зори или столбы мерцают, то
есть делаются то светлей, то бледней, тогда говорится: «зори или столбы дышат».
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько
времени? — сказал Патап Максимыч, обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не
было, у вас же бы остались. Теперь те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
— А со мной все
время лесник калякал, — продолжал Патап Максимыч. — И песни
пел и сказки сказывал; затейный парень, молодец на все руки.
«Яко, глаголют, святый жертвенник, тако и братская трапеза во
время обеда — равны
суть…» Да ты что осовел, отец Спиридоний, подливай-ка гостям-то, не жалей обительского добра…
— Ну! Заговори с тобой, тотчас доберешься до антихриста, — сказал Колышкин. — Каки последни
времена?.. До нас люди жили не ангелы, и после нас не черти
будут. Правда с кривдой спокон века одним колесом по миру катятся.
В последнее
время мужской обители в нем уже не
было, но женщин жило больше сотни.
Ко
времени окончательного уничтожения керженских и чернораменских скитов [В 1853 году.] не оставалось ни одного мужского скита;
были монахи, но они жили по деревням у родственников и знакомых или шатались из места в место, не имея постоянного пребывания.
На Каменном Вражке в последнее
время было до двенадцати общин «обителей», стоявших отдельно.
Долгое
время, около ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке
был незнаменитым скитом. В год московской чумы и зачала старообрядских кладбищ в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского. В том году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
До последнего
времени существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о том, будто старец Игнатий Потемкин, представленный своим родичем императрице Екатерине, получил какие-то письма императрицыной руки, на основании которых нельзя будто бы
было никогда уничтожить заведенной им обители.
По поводу этих мнимых писем
была немалая молва во
время уничтожения скитов в 1853 году…
В своей-то обители толковали, что она чересчур скупа, что у ней в подземелье деньги зарыты и ходит она туда перед праздниками казну считать, а за стенами обители говорили, что мать Назарета просто-напросто запоем
пьет и, как на нее придет
время, с бочонком отправляется в подземелье и сидит там, покаместь не усидит его.
Женщин, как всегда и везде в подобных случаях,
было гораздо больше, чем мужчин; белые, красные, голубые и других ярких цветов наряды, цветные зонтики, распущенные над головами богомолок, придавали необычный в другое
время праздничный вид луговине, весной заливаемой водопольем, а потом посещаемой разве только косцами да охотниками за болотной дичью.
Хоть Масляников в Казани
был проездом и никаких дел у него там не
было, однако прожил недели три и чуть не каждый вечер распивал чаи в беседке Гаврилы Маркелыча, а иногда оставался на короткое
время один на один с Машей.
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал, что тут прежде всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде
времени девку мутить. Да никому ни гугу, лучше
будет.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое
было то
время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не знает, как к сроку
поспеть. Много ли
времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не знает, управится ли… К тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
Недели три пролежала в горячке игуменья и все
время была без памяти. Не
будь в обители Марьи Гавриловны, не
быть бы Манефе в живых.
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль
будет хлопот, мало ль к чему пригодится. Мой анафема к тому же
времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны, то и помни.
— Прежде не довел? — усмехнулся старик. — А как мне
было доводить-то тебе?.. Когда гостили они, приступу к тебе не
было… Хорошо ведь с тобой калякать, как добрый стих на тебя нападет, а в ино
время всяк от тебя норовит подальше… Сам знаешь, каков бываешь… Опять же ты с ними взапертях все сидел. Как же б я до тебя довел?..
Каждое происходит на особом месте, где,
быть может, во
время оно совершались языческие праздники Яриле.] гулять…
Другие песни раздаются на кладбищах…
Поют про «калинушку с малинушкой — лазоревый цвет»,
поют про «кручинушку, крытую белою грудью, запечатанную крепкою думой»,
поют про то, «как прошли наши вольные веселые дни, да наступили слезовы-горьки
времена». Не жарким весельем, тоской горемычной звучат они… Нет, то новые песни, не Ярилины.
Горе мне, увы мне во младой во юности!
Хочется пожити — не знаю, как быти,
Мысли побивают, к греху привлекают.
Кому возвещу я гибель, мое горе?
Кого призову я со мной слезно плакать?
Горе мне, увы мне по юности жити —
Во младой-то юности мнози борют страсти.
Плоть моя желает больше согрешати.
Юность моя, юность, младое ты
время,
Быстро ты стрекаешь, грехи собираешь.
Где бы и не надо — везде
поспеваешь,
К Богу ты ленива, во греху радива,
Тебе угождати — Бога прогневляти!..
— Обожди, друг, маленько. Скорого дела не хвалят, — ответила Манефа. — Ты вот погости у нас — добрым гостям мы рады всегда, — а тем
временем пособоруем, тебя позовем на собрание — дело-то и
будет в порядке… Не малое дело, подумать да обсудить его надо… Тебе ведь не к спеху? Можешь недельку, другую погостить?
— Впервой хворала я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все
время была без ума, без памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе
буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб после моей смерти никто тебя не обидел… В мое добро матери могут вступиться, ведь по уставу именье инокини в обитель идет… А что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
Таня появилась в дверях и сказала, что письма не
будет, а когда он назад через скит поедет, завернул бы к Марье Гавриловне… К тому
времени она и ответ напишет и посылочку изготовит.
Не пришлось отпраздновать Настину свадьбу, надо справлять ее погребение на славу, людям бы на долгое
время памятно
было оно…
То же самое
было и у древних эллинов: сначала поклонение Урану (небо), потом Кроносу (
время, которое показывается ходом солнца) и, наконец, Зевсу (грому).
А во
время раздачи даров Устинья с вопленницами
пела...