Неточные совпадения
— Полюбил
я тебя, как середа пятницу… Как увидал, так и полюбил. Сроду не видались, а увиделись — и сказать нечего. Понял?.. Хи-хи!.. А картошку
любишь? Опять не понял, служба… Хи-хи!.. Спи, дурачок.
— А этого самого бродяги. В тоску
меня вогнал своими словами.
Я всю ночь, почитай, не спал. И все загадки загадывает. «А картошку, грит,
любишь?» Уж
я думал, думал, к чему это он молвил, едва догадался. Он это про бунт словечко закинул.
— А
я тебе гостинца привезу в другой раз, — пробовал задобрить гость упрямившуюся маленькую хозяйку. —
Любишь пряники?
— Место-то найдется, да
я не
люблю себя стеснять… А там
я сам большой, сам маленький, и никому до
меня дела нет.
— Нет,
я так, к примеру.
Мне иногда делается страшно. Сама не знаю отчего, а только страшно, страшно, точно вот
я падаю куда-то в пропасть. И плакать хочется, и точно обидно за что-то. Ведь ты сначала
меня не
любил. Ну, признайся.
— Как же ты мог
любить, когда совсем не знал
меня? Да
я тебе и не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста,
я все видела, а только
мне было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все не мило.
Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от
меня. А теперь
я всех
люблю.
— Не
любишь? забыл? — шептала она, отступая. — Другую полюбил? А эта другая рохля и плакса. Разве тебе такую было нужно жену? Ах, Галактион Михеич! А вот
я так не забыла, как ты на своей свадьбе смотрел на
меня… ничего не забыла. Сокол посмотрел, и нет девушки… и не стыдно
мне нисколько.
— Ты
меня будешь помнить, — повторила несколько раз Харитина, давая отцу нюхать спирт. —
Я не шутки с тобой шутила. О, как
я тебя
люблю, несчастный!
— Да ты сядь, не таранти. Ох, не
люблю я вот таких-то верченых! Точно сорока на колу.
— А помнишь, дурачок, как
я тебя целовала?
Я тебя все еще немножко
люблю… Приезжай ко
мне с визитом. Поговорим.
— Одного у нас нет, — проговорил хозяин, заметив, как гость оглядывает обстановку. — Недостает деточек… А
я так
люблю детей. Да… Вот у вас целых трое.
— Господа,
я привел к вам дорогого гостя! — громко отрекомендовал Штофф своего спутника. — Прошу
любить и жаловать!
— Подожди, — говорил он. —
Я знаю, что это пустяки… Тебе просто нужно было кого-нибудь
любить, а тут
я подвернулся…
— Тогда
я была девчонкой и не знала, что такое значит
любить… да. А теперь
я…
я тебя не
люблю…
— Не
люблю… не
люблю, — повторяла она и даже засмеялась, как русалка. — Ты сильнее
меня, а
я все-таки не
люблю… Милый, не обижайся: нельзя насильно полюбить. Ах, Галактион, Галактион!.. Ничего ты не понимаешь!.. Вот ты
меня готов был задушить, а не спросишь, как
я живу, хорошо ли
мне? Если бы ты действительно
любил, так первым бы делом спросил, приласкал, утешил, разговорил… Тошно
мне, Галактион… вот и сейчас тошно.
— А вот и нет… Сама Прасковья Ивановна. Да… Мы с ней большие приятельницы. У ней муж горький пьяница и у
меня около того, — вот и дружим… Довезла тебя до подъезда, вызвала
меня и говорит: «На, получай свое сокровище!»
Я ей рассказывала, что
любила тебя в девицах. Ух! умная баба!.. Огонь. Смотри, не запутайся… Тут не ты один голову оставил.
— По необходимости, Тарас Семеныч, по необходимости… А сам
я больше всего простоту
люблю. Отдохнул у вас… Вот и с Устенькой вашей познакомился. Какая милая девочка!
— Знаете что, не
люблю я вашего Стабровского! Нехорошее он дело затевает, неправильное… Вконец хочет спаивать народ. Бог с ними и с деньгами, если на то пошло!
Нужно сказать, что
я безумно
люблю детей и вхожу до последних мелочей в воспитание своей дочери.
Ведь умный человек, а того не понимает, что
я его не
люблю, а просто извожу для собственного удовольствия.
А разве
я обязана всех
любить?
— Ведь
я говорила, что Мышников будет мстить. Это он научил суслонского попа… Ах, какой противный человек, а еще уверял, что
любит меня!
— А ежели
я его
люблю, вот этого самого Галактиона? Оттого
я женил за благо время и денег не дал, когда в отдел он пошел… Ведь умница Галактион-то, а когда в силу войдет, так и никого бояться не будет. Теперь-то вон как в нем совесть ходит… А тут еще отец ему спуску не дает. Так-то, отче!
— Ты
меня не
любишь, Илья Фирсыч, — говорила Харитина, краснея и опуская глаза; она, кажется, никогда еще не была такою красивой, как сейчас. — Все желают детей, а ты не хочешь.
— Ты думаешь, что
я тебя
люблю?
— Не перешибай. Не
люблю… Говорю тебе русским языком: все подлецы. И первые подлецы — мои зятья… Молчи, молчи! Пашка Булыгин десятый год грозится
меня удавить, немец Штофф продаст, Полуянов арестант, Галактион сам продался, этот греческий учителишка тоже оборотень какой-то… Никому не верю! Понимаешь?
— Вот, вот…
Люблю умственный разговор.
Я то же думал, а только законов-то не знаю и посоветоваться ни с кем нельзя, — продадут. По нынешним временам своих боишься больше чужих… да.
— Сима, ты
меня не
любишь? — спрашивала Харитина сестру, когда та изводила ее своим упорным взглядом.
— Красивая ты, вот
я и смотрю… Тебя все
любят, и
я тоже
люблю. Красивым хорошо жить на свете…
— Да, да, поздравляю, — повторял Стабровский. — У
меня был Прохоров, но
я его не принял. Ничего, подождет. Его нужно выдержать. Теперь мы будем предписывать условия. Заметьте, что не в наших интересах топить его окончательно, да
я и не
люблю этого. Зачем? Тем более что
я совсем и не желаю заниматься винокуренным делом… Только статья дохода — не больше того. А для него это хороший урок.
— Да, он… А ты как бы думал? Старик без ума тебя
любит. Ты его совсем не знаешь… да. А
мне показалось…
— Устенька, вы уже большая девушка и поймете все, что
я вам скажу… да. Вы знаете, как
я всегда
любил вас, —
я не отделял вас от своей дочери, но сейчас нам, кажется, придется расстаться. Дело в том, что болезнь Диди до известной степени заразительна, то есть она может передаться предрасположенному к подобным страданиям субъекту.
Я не желаю и не имею права рисковать вашим здоровьем. Скажу откровенно,
мне очень тяжело расставаться, но заставляют обстоятельства.
—
Мне кажется, папа, что тут и думать нечего. Как же
я оставлю Дидю в таком положении одну? Она так привыкла ко
мне,
любит меня.
Я останусь у Стабровских.
— До того бессовестный, что даже сердиться нельзя? — смеялся Галактион. — А вот
я его
люблю… В нем есть что-то такое.
— Правильно, Симон Михеич. Это точно… да. Вот и нашим вальцовым мельницам туго приходится… А Ермилыча
я знаю. Ничего, оборотистый мужичонко и не
любит, где плохо лежит. Только все равно он добром не кончит.
— Я-то? А даже очень просто… Пешком пришел сказать вот попу Макару и Ермилычу, что окручу их в бараний рог… да.
Я не
люблю исподтишка, а прямо действую.
— Причин достаточно, а главная — та, что из него вышло совсем не то, что
я предполагал. Впрочем, это часто случается, что мы в людях не
любим именно свои собственные ошибки. А почему тебя это интересует?
— Папа, ты не
любишь Казимира,
я это знаю.
«Что ей нужно от
меня? — подумала девушка, испытывая неприятное чувство, — она никогда не
любила Харитину. — Какая-нибудь глупость».
—
Я знаю, что вы
меня не
любите… да, — выговорила она, наконец, делая над собой усилие, — и не пошли бы, если б
я сама вас пригласила. А
мне так нужно вас видеть.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.