Неточные совпадения
Галактиону Михеичу вдруг
сделалось совестно, потому
что он не мог ответить невесте так же искренне и просто. Собственно невеста ему и нравилась, ему хотелось иногда ее приласкать, сказать ласковое словечко, но все как-то не выходило, да и свадебные гости мешали. Жениху с невестой не приходилось оставаться с глазу на глаз.
Этот Сашка Горохов быстро
сделался настоящим героем дня, потому
что никто не мог его перепить, даже немец Штофф.
Этот потешный немец
сделался жертвой знаменитого запольского исправника Полуянова, только
что вернувшегося из уезда.
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион
сделался совершенно другим человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг. Это была серьезная борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на то,
что Галактион начал относиться к нему свысока, как к младенцу, — выслушает из вежливости, а потом все сделает по-своему.
Правда, иногда ему
делалось совестно,
что он по-настоящему не может ответить на ее робкие ласки, но в нем накипало и крепло хорошее чувство к ней.
Странно,
что безответная Серафима каким-то чутьем слышала эти его тайные мысли, стихала и точно
делалась меньше.
Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так
что ему
делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, — у ней строгость как-то не выходила, а потом ей
делалось жаль славного мальчугана.
Все Заполье переживало тревожное время. Кажется, в самом воздухе висела мысль,
что жить по-старинному, как жили отцы и деды, нельзя. Доказательств этому было достаточно, и самых убедительных, потому
что все они били запольских купцов прямо по карману. Достаточно было уже одного того,
что благодаря новой мельнице старика Колобова в Суслоне открылся новый хлебный рынок, обещавший в недалеком будущем
сделаться серьезным конкурентом Заполью. Это была первая повестка.
Галактиону
делалось обидно,
что ему не с кем даже посоветоваться. Жена ничего не понимает, отец будет против, Емельян согласится со всем, Симон молод, — делай, как знаешь.
Она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Он видел только, как вздрагивала эта высокая лебединая грудь, видел эти удивительные руки, чудные русалочьи волосы и чувствовал,
что с ним
делается что-то такое большое, грешное, бесповоротное и чудное. О, только один миг счастья, тень счастья! Он уже протянул к ней руки, чтоб схватить это гибкое и упругое молодое тело, как она испуганно отскочила от него.
Галактион слушал эту странную исповедь и сознавал,
что Харитина права. Да, он отнесся к ней по-звериному и, как настоящий зверь, схватил ее давеча. Ему
сделалось ужасно совестно. Женатый человек, у самого две дочери на руках, и вдруг кто-нибудь будет так-то по-звериному хватать его Милочку… У Галактиона даже пошла дрожь по спине при одной мысли о такой возможности. А
чем же Харитина хуже других? Дома не у
чего было жить, вот и выскочила замуж за первого встречного. Всегда так бывает.
Для Луковникова ясно было одно,
что новые умные люди подбираются к их старозаветному сырью и к залежавшимся купеческим капиталам, и подбираются настойчиво. Ему
делалось даже страшно за то будущее, о котором Ечкин говорил с такою уверенностью. Да, приходил конец всякой старинке и старинным людям. Как хочешь, приспособляйся по-новому. Да, страшно будет жить простому человеку.
Несколько раз она удерживала таким образом упрямого гостя, а он догадался только потом,
что ей нужно было от него. О
чем бы Прасковья Ивановна ни говорила, а в конце концов речь непременно сводилась на Харитину. Галактиону
делалось даже неловко, когда Прасковья Ивановна начинала на него смотреть с пытливым лукавством и чуть-чуть улыбалась…
Она дошла до того,
что принялась тосковать о муже и даже плакала. И добрый-то он, и любил ее, и напрасно за других страдает. Галактиону приходилось теперь частенько ездить с ней в острог на свидания с Полуяновым, и он поневоле
делался свидетелем самых нежных супружеских сцен, причем Полуянов плакал, как ребенок.
— Дедушка, сам не знаю,
что со мной
делается…
Потом ему
делалось обидно,
что другие малыгинские зятья все зажили по-новому, кончая Галактионом, и только он один остался точно за штатом.
У Галактиона вдруг
сделалось скучное лицо, и он нахмурился. Писарь понял, откуда нанесло тучу, и рассказал,
что давеча болтала попадья с гостями.
Галактион как-то чутьем понял,
что Емельян едет с мельницы украдом, чтобы повидаться с женой, и ему
сделалось жаль брата. Вся у них семья какая-то такая, точно все прячутся друг от друга.
Какое-то странное волнение охватило Галактиона, точно он боялся чего-то не довезти и потерять дорогой. А потом эта очищающая жажда высказаться, выложить всю душу… Ему
сделалось даже страшно при мысли,
что отец мог вдруг умереть, и он остался бы навсегда с тяжестью на душе.
Именно с такими мыслями возвращался в Заполье Галактион и последнюю станцию особенно торопился. Ему хотелось поскорее увидеть жену и детей. Да, он соскучился о них. На детей в последнее время он обращал совсем мало внимания, и ему
делалось совестно. И жены совестно. Подъезжая к городу, Галактион решил,
что все расскажет жене, все до последней мелочи, вымолит прощение и заживет по-новому.
Долго Галактион ходил по опустевшему гнезду, переживая щемящую тоску. Особенно жутко ему
сделалось, когда он вошел в детскую. Вот и забытые игрушки, и пустые кроватки, и детские костюмчики на стене…
Чем бедные детки виноваты? Галактион присел к столу с игрушками и заплакал. Ему
сделалось страшно жаль детей. У других-то все по-другому, а вот эти будут сиротами расти при отце с матерью… Нет, хуже! Ах, несчастные детки, несчастные!
Она понимала,
что Стабровский
делается усиленно вежливым с гостем, чтобы тот не заметил устроенной англичанкой демонстрации.
Ей
делалось жаль и себя, и мужа, и что-то такое,
что не было изжито.
Ей
сделалось и обидно и стыдно за него, за то,
что он ничего не понимает,
что он мог обедать с своими банковскими, когда она здесь мучилась одна,
что и сейчас он пришел в это страшное место с праздничным хмелем в голове.
Как это все легко
делается: недавно еще у него ничего не было, а сейчас уже он зарабатывал столько,
что не мог даже мечтать раньше о подобном благополучии.
Притом писарь заметил,
что вечером Серафима
делалась как-то добрее и даже сама вступала в разговор.
Впрочем, и сам Галактион начинал уже терять сознание разницы между промышленным добром и промышленным злом. Это
делалось постепенно, шаг за шагом. У Галактиона начинала вырабатываться философия крупных капиталистов, именно,
что мир создан специально для них, а также для их же пользы существуют и другие людишки.
Кочетов с удовольствием ехал каждый раз к своей больной и проводил здесь больше времени,
чем было нужно. Тарас Семеныч встречал его умоляющими глазами, так
что доктору
делалось даже совестно.
Когда старик ушел, Замараев долго не мог успокоиться. Он даже закрывал глаза, высчитывая вперед разные возможности.
Что же, деньги сами в руки идут… Горденек тятенька, — ну, за свою гордость и поплатится. Замараеву даже
сделалось страшно, — очень уж легко деньги давались.
Харитине иногда казалось,
что сестра ее упорно наблюдает, точно хочет в чем-то убедиться. Ей
делалось жутко от взгляда этих воспаленных глаз. Виноватой Харитина все-таки себя не чувствовала. Кажется, уж она про все забыла, да и не было ничего такого, в
чем бы можно было покаяться.
— Ах, Галактион Михеич, отец родной, и
что только
делается! — повторял задыхавшийся от волнения старик.
В виде предисловия разбирались отношения Прасковьи Ивановны к ее сладкому братцу,
что будто бы послужило причиной мертвого бубновского запоя, затем подробно излагались ее ухаживания за Мышниковым, роман с Галактионом и
делались некоторые предположения относительно будущего.
— Бога мне, дураку, не замолить за Галактиона Михеича, — повторял Вахрушка, задыхаясь от рабьего усердия. —
Что я такое был?.. Никчемный человек, червь, а тетерь… Ведь уродятся же такие человеки, как Галактион Михеич! Глазом глянет — человек и
сделался человеком… Ежели бы поп Макар поглядел теперь на меня. Х-ха!.. Ах, какое дело, какое дело!
Галактион стоял все время на крыльце, пока экипаж не скрылся из глаз. Харитина не оглянулась ни разу. Ему
сделалось как-то и жутко, и тяжело, и жаль себя. Вся эта поездка с Харитиной у отца была только злою выходкой, как все,
что он делал. Старик в глаза смеялся над ним и в глаза дразнил Харитиной. Да, «без щей тоже не проживешь». Это была какая-то бессмысленная и обидная правда.
—
Что же это такое будет, господа? — в отчаянии говорил Луковников гласным, которым доверял. — Мы
делаемся какими-то пешками… Мышников всех нас заберет. Вон он и Драке, и Штоффа, и Галактиона Колобова в гласные проводит… Дохнуть не дадут.
По вечерам Ечкин приходил на квартиру к Галактиону и без конца говорил о своих предприятиях. Харитина сначала к нему не выходила, а потом привыкла. Она за два месяца сильно изменилась, притихла и
сделалась такою серьезной,
что Ечкин проста ее не узнавал. Куда только делась прежняя дерзость.
— Уж так бы это было хорошо, Илья Фирсыч! Другого такого змея и не найти, кажется. Он да еще Галактион Колобов — два сапога пара. Немцы там, жиды да поляки — наплевать, — сегодня здесь насосались и отстали, а эти-то свои и никуда не уйдут. Всю округу корчат, как черти мокрою веревкой.
Что дальше, то хуже. Вопль от них идет. Так и режут по живому мясу.
Что у нас только
делается, Илья Фирсыч! И
что обидно: все по закону, — комар носу не подточит.
—
Чего же бояться, папа? — удивлялась Дидя. — Под старость ты
делаешься сентиментальным.
Целых три дня продолжались эти галлюцинации, и доктор освобождался от них, только уходя из дому. Но роковая мысль и тут не оставляла его. Сидя в редакции «Запольского курьера», доктор чувствовал,
что он стоит сейчас за дверью и
что маленькие частицы его постепенно насыщают воздух. Конечно, другие этого не замечали, потому
что были лишены внутреннего зрения и потому
что не были Бубновыми. Холодный ужас охватывал доктора, он весь трясся, бледнел и
делался страшным.
Доктор продолжал сидеть в столовой, пил мадеру рюмку за рюмкой и совсем забыл,
что ему здесь больше нечего делать и
что пора уходить домой. Его удивляло,
что столовая
делалась то меньше, то больше,
что буфет делал напрасные попытки твердо стоять на месте,
что потолок то уходил кверху, то спускался к самой его голове. Он очнулся, только когда к нему на плечо легла чья-то тяжелая рука и сердитый женский голос проговорил...
Да и вообще кругом
делалось бог знает
что.
— Скажу вам откровенно, Галактион Михеич,
что всех своих денег я не могу вложить в пароходство, а то,
что могу вложить, все-таки мало. Ведь все дело в расширении дела, и только тогда оно
сделается выгодным. Так? Отчего вы не обратились к Штоффу, тем более
что он не чужой вам человек?
Он хохотал потому,
что теперь для него
сделалось все совершенно ясно.
Дальше
сделалось известным,
что Галактион арендовал мельницу отца в Прорыве, потом ведет переговоры относительно вальцовой мельницы Замараева и Голяшкина и
что, наконец, предлагал земству доставить хлеб по одному рублю семидесяти копеек.
Стоило Устеньке закрыть глаза, как она сейчас видела себя женой Галактиона. Да, именно жена, то, из
чего складывается нераздельный организм. О, как хорошо она умела бы любить эту упрямую голову, заполненную такими смелыми планами! Сильная мужская воля направлялась бы любящею женскою рукой, и все
делалось бы, как прекрасно говорили старинные русские люди, по душе. Все по душе, по глубоким внутренним тяготениям к правде, к общенародной совести.
Главным образом Вахрушку съедала затаенная алчба: он копил деньги, и
чем больше копил, тем жаднее
делался.