Неточные совпадения
— Он и
то с бурачком-то ворожил в курье, — вступился молодой парень с рябым лицом. — Мы, значит, косили, а с угору и видно, как по осокам он ходит… Этак из-под руки приглянет на реку, а потом присядет и в бурачок себе опять глядит. Ну, мы его и взяли, потому… не прост
человек. А в бурачке у него вода…
— Был такой грех, Флегонт Василич… В
том роде, как утенок попался: ребята с покоса привели. Главная причина — не прост
человек. Мало ли бродяжек в лето-то пройдет по Ключевой; все они на один покрой, а этот какой-то мудреный и нас всех дурачками зовет…
— Ну, ну, ладно! — оборвала ее Анфуса Гавриловна. — Девицы, вы приоденьтесь к обеду-то. Не
то штоб уж совсем на отличку, а как порядок требовает. Ты, Харитинушка, барежево платье одень, а ты, Серафимушка, шелковое, канаусовое, которое тебе отец из Ирбитской ярманки привез… Ох, Аграфена, сняла ты с меня голову!.. Ну, надо ли было дурище наваливаться на такого
человека, а?.. Растерзать тебя мало…
В Заполье из дворян проживало
человек десять, не больше, да и
те все были наперечет, начиная с знаменитого исправника Полуянова и кончая приблудным русским немцем Штоффом, явившимся неизвестно откуда и еще более неизвестно зачем.
— Есть и такой грех. Не пожалуемся на дела, нечего бога гневить. Взысканы через число… Только опять и
то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинного-то, кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять вот хоть этих степняков, — все они с бору да с сосенки набрались. Один приказчиком был, хозяина обворовал и на воровские деньги в
люди вышел.
Этому «заводскому сыну» пришлось пройти очень тяжелую школу, пока он выбился в
люди,
то есть достиг известной самостоятельности.
Но выкупиться богатому подрядчику из заводской неволи было немыслимо: заводы не нуждались в деньгах, как помещики, а отпускать от себя богатого
человека невыгодно,
то есть богатого по своей крепостной заводской арифметике.
— Ну, капитал дело наживное, — спорила другая тетка, — не с деньгами жить… А вот карахтером-то ежели в тятеньку родимого женишок издастся, так уж оно не
того… Михей-то Зотыч, сказывают, двух жен в гроб заколотил. Аспид настоящий, а не
человек. Да еще сказывают, что у Галактиона-то Михеича уж была своя невеста на примете, любовным делом, ну, вот старик-то и торопит, чтобы огласки какой не вышло.
— Зачем? — удивился Штофф. — О, батенька, здесь можно сделать большие дела!.. Да, очень большие! Важно поймать момент… Все дело в этом. Край благодатный, и кто пользуется его богатствами? Смешно сказать… Вы посмотрите на них: никто дальше насиженного мелкого плутовства не пошел, или скромно орудует на родительские капиталы, тоже нажитые плутовством. О, здесь можно развернуться!.. Только нужно
людей, надежных
людей. Моя вся беда в
том, что я русский немец… да!
— Это, голубчик, гениальнейший
человек, и другого такого нет, не было и не будет. Да… Положим, он сейчас ничего не имеет и бриллианты поддельные, но я отдал бы ему все, что имею. Стабровский тоже хорош, только это уж другое:
тех же щей, да пожиже клей. Они там, в Сибири, большие дела обделывали.
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион сделался совершенно другим
человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг. Это была серьезная борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на
то, что Галактион начал относиться к нему свысока, как к младенцу, — выслушает из вежливости, а потом все сделает по-своему.
— Я? Ничего, — резко ответила Харитина. — Кто меня полюбит,
тот несчастный
человек навек.
Если запольские купцы не знали, что им нужно,
то отлично это знали
люди посторонние, которые все набивались в город.
— Э, дела найдем!.. Во-первых, мы можем предоставить вам некоторые подряды, а потом… Вы знаете, что дом Харитона Артемьича на жену, — ну, она передаст его вам: вот ценз. Вы на соответствующую сумму выдадите Анфусе Гавриловне векселей и дом… Кроме
того, у вас уже сейчас в коммерческом мире есть свое имя, как дельного
человека, а это большой ход. Вас знают и в Заполье и в трех уездах… О, известность — тоже капитал!
Дальше события немножко перепутались. Галактион помнил только, что поднимался опять куда-то во второй этаж вместе с Полуяновым и что шубы с них снимала красивая горничная, которую Полуянов пребольно щипнул. Потом их встретила красивая белокурая дама в сером шелковом платье. Кругом были все
те же
люди, что и в думе, и Голяшкин обнимал при всех белокурую даму и говорил...
Потом Галактион что-то говорил с доктором, а
тот его привел куда-то в дальнюю комнату, в которой лежал на диване опухший
человек средних лет. Он обрадовался гостям и попросил рюмочку водки.
Винокуренный завод интересовал Галактиона и без этих указаний. Главное затруднение при выяснении дела заключалось в
том, что завод принадлежал Бубнову наполовину с Евграфом Огибениным, давно уже пользовавшимся невменяемостью своего компаньона и ловко хоронившим концы. Потом оказалось, что и сам хитроумный Штофф тоже был тут при чем-то и потому усиленно юлил перед Галактионом. Все-таки свой
человек и, в случае чего, не продаст. Завод был небольшой, но давал солидные средства до сих пор.
— Доктор очень милый
человек, но он сегодня немного
того… понимаете? Ну, просто пьян! Вы на него не обижайтесь.
Эта первая неудачная встреча не помешала следующим, и доктор даже понравился Галактиону, как
человек совершенно другого, неизвестного ему мира. Доктор постоянно был под хмельком и любил поговорить на разные
темы, забывая на другой день, о чем говорилось вчера.
— А между
тем обидно, Тарас Семеныч. Поставьте себя на мое место. Ведь еврей такой же
человек. Среди евреев есть и дураки и хорошие
люди. Одним словом, предрассудок. А что верно, так это
то, что мы
люди рабочие и из ничего создаем капиталы. Опять-таки: никто не мешает работать другим. А если вы не хотите брать богатства, которое лежит вот тут, под носом… Упорно не хотите. И средства есть и энергия, а только не хотите.
Для Луковникова ясно было одно, что новые умные
люди подбираются к их старозаветному сырью и к залежавшимся купеческим капиталам, и подбираются настойчиво. Ему делалось даже страшно за
то будущее, о котором Ечкин говорил с такою уверенностью. Да, приходил конец всякой старинке и старинным
людям. Как хочешь, приспособляйся по-новому. Да, страшно будет жить простому
человеку.
Ведь умный
человек, а
того не понимает, что я его не люблю, а просто извожу для собственного удовольствия.
И только всего. Полуянов совершенно растерялся и сразу упал духом. Сколько тысяч
людей он заключал в скверный запольский острог, а теперь вот приходится самому. Когда он остался один в камере, — ему предоставили льготу занять отдельную камеру, —
то не выдержал и заплакал.
Это уже окончательно взбесило писаря. Бабы и
те понимают, что попрежнему жить нельзя. Было время, да отошло… да… У него опять заходил в голове давешний разговор с Ермилычем. Ведь вот
человек удумал штуку. И как еще ловко подвел. Сам же и смеется над городским банком. Вдруг писаря осенила мысль. А что, если самому на манер Ермилыча, да не здесь, а в городе? Писарь даже сел, точно его кто ударил, а потом громко засмеялся.
— Тут была какая-то темная история. А впрочем, не наше дело. Разве может быть иначе, когда все удовольствие у этих дикарей только в
том, чтоб напиться до свинства? Культурный
человек никогда не дойдет до такого положения и не может дойти.
— И буду, всегда буду. Ведь
человек, который обличает других, уже
тем самым как бы выгораживает себя и садится на отдельную полочку. Я вас обличаю и сам же служу вам. Это напоминает собаку, которая гоняется за собственным хвостом.
— А вы тут засудили Илью Фирсыча? — болтал писарь, счастливый, что может поговорить. — Слышали мы еще в Суслоне… да. Жаль, хороший был
человек. Тоже вот и про банк ваш наслышались. Что же, в добрый час… По другим городам везде банки заведены. Нельзя отставать от других-то, не
те времена.
Замараев поселился у Галактиона, и последний был рад живому
человеку. По вечерам они часто и подолгу беседовали между собой, и Галактион мог только удивляться
той особенной деревенской жадности, какою был преисполнен суслонский писарь, — это не была даже жажда наживы в собственном смысле, а именно слепая и какая-то неистовая жадность.
Замараев только угнетенно вздохнул. Очень уж легко нынче в Заполье о деньгах разговаривают. Взять хотя
того же Галактиона. Давно ли по красному билету занимал, а тут и сотенной не жаль. Совсем малодушный
человек.
Это была не
та мистическая правда, которой жили старинные
люди, а правда новая, называющая всенародно вещи их именами.
Да, нехорошо. А все оттого, что приходится служить богатым
людям.
То ли бы дело, если бы завести хоть один пароходик, — всем польза и никто не в обиде.
Происходили странные превращения, и, может быть, самым удивительным из них было
то, что Харитон Артемьич, увлеченный новым делом, совершенно бросил пить. Сразу бросил, так что Анфуса Гавриловна даже испугалась, потому что видела в этом недобрый признак. Всю жизнь
человек пил, а тут точно ножом обрезал.
Чем ближе Галактион знакомился со Стабровским,
тем большим и большим уважением проникался к нему, как к
человеку необыкновенному, начиная с
того, что совершенно было неизвестно, когда Стабровский спал и вообще отдыхал.
В самый день свадьбы доктор сделал приятное открытие, что Прасковья Ивановна — совсем не
та женщина, какую он знал, бывая у покойного Бубнова в течение пяти лет его запоя ежедневно, — больше
того, он не знал, что за
человек его жена и после трехлетнего сожительства.
Они оставались на «вы» и были более чужими
людьми, чем в
то время, когда доктор являлся в этот дом гостем.
Оставалось еще одно средство, когда Кочетов чувствовал себя живым
человеком, это
те громовые обличительные корреспонденции, которые он время от времени печатал в столичных газетах, разоблачая подвиги запольских дельцов.
— Если вы считаете меня богатым
человеком,
то это грустная ошибка, — предупредил Кочетов. — Газета прекрасная вещь, но она требует денег во-первых, во-вторых и в-третьих.
Замараевы, устраиваясь по-городски, не забывали своей деревенской скупости, которая переходила уже в жадность благодаря легкой наживе. У себя дома они питались редькой и горошницей, выгадывая каждую копейку и мечтая о
том блаженном времени, когда, наконец, выдерутся в настоящие
люди и наверстают претерпеваемые лишения. Муж и жена шли рука об руку и были совершенно счастливы.
— Уж это такой
человек, Харитина Харитоновна, такой… Таких-то и не видывано еще. Ума — палата, вот главное… На што тятенька грозен, а и
тот ничего не может супротив. Полная неустойка.
Вахрушка через прислугу, конечно, знал, что у Галактиона в дому «неладно» и что Серафима Харитоновна пьет запоем, и по-своему жалел его. Этакому-то
человеку жить бы да жить надо, а тут дома, как в нетопленой печи. Ах, нехорошо! Вот ежели бы Харитина Харитоновна, так
та бы повернула все единым духом. Хороша бабочка, всем взяла, а тоже живет ни к шубе рукав. Дальше Вахрушка угнетенно вздыхал и отмахивался рукой, точно отгонял муху.
— Так, так… То-то нынче добрый народ пошел: все о других заботятся, а себя забывают. Что же, дай бог… Посмотрел я в Заполье на добрых
людей… Хорошо. Дома понастроили новые, магазины с зеркальными окнами и все перезаложили в банк. Одни строят, другие деньги на постройку дают — чего лучше? А тут еще: на, испей дешевой водочки… Только вот как с закуской будет? И ты тоже вот добрый у меня уродился: чужого не жалеешь.
Устенька не могла не согласиться с большею половиной
того, что говорил доктор, и самым тяжелым для нее было
то, что в ней как-то пошатнулась вера в любимых
людей. Получился самый мучительный разлад, заставлявший думать без конца. Зачем доктор говорит одно, а сам делает другое? Зачем Болеслав Брониславич, такой умный, добрый и любящий, кого-то разоряет и помогает другим делать
то же? А там, впереди, поднимается что-то такое большое, неизвестное, страшное и неумолимое.
Он дошел до
того состояния, когда
люди стараются не думать о себе.
Галактион долго не соглашался, хотя и не знал, что делать с детьми. Агния убедила его
тем, что дети будут жить у дедушки, а не в чужом доме. Это доказательство хоть на что-нибудь походило, и он согласился. С Харченком он держал себя, как посторонний
человек, и делал вид, что ничего не знает об его обличительных корреспонденциях.
— Что, Галактион Михеич, худо?.. То-то вот и есть. И сказал себе
человек: наполню житницы, накоплю сокровища. Пей, душа, веселись!.. Так я говорю? Эх, Галактион Михеич! Ведь вот умные
люди, до всего, кажется, дошли, а этого не понимают.
— Поживешь с мое, так и сама будешь
то же говорить. Мудрено ведь живого
человека судить… Взять хоть твоего Стабровского: он ли не умен, он ли не хорош у себя дома, — такого
человека и не сыщешь, а вышел на улицу — разбойник… Без ножа зарежет. Вот тут и суди.
— Вот не ожидал… да… — откровенно удивлялся Полуянов. — Прежние-то дружки смотреть не хотят, два пальца подают, а
то я прямо отвертываются… да. Только в несчастии узнаешь
людей.
— Что-нибудь тут кроется, господа, — уверял Стабровский. — Я давно знаю Бориса Яковлича. Это
то, что называют гением без портфеля. Ему недостает только денег, чтобы быть вполне порядочным
человеком. Я часто завидую его уму… Ведь это удивительная голова, в которой фейерверком сыплются самые удивительные комбинации. Ведь нужно было придумать дорогу…
— Причин достаточно, а главная —
та, что из него вышло совсем не
то, что я предполагал. Впрочем, это часто случается, что мы в
людях не любим именно свои собственные ошибки. А почему тебя это интересует?
— Скажу вам откровенно, Галактион Михеич, что всех своих денег я не могу вложить в пароходство, а
то, что могу вложить, все-таки мало. Ведь все дело в расширении дела, и только тогда оно сделается выгодным. Так? Отчего вы не обратились к Штоффу,
тем более что он не чужой вам
человек?