Неточные совпадения
— А этого самого бродяги. В тоску меня вогнал своими словами. Я
всю ночь, почитай, не спал. И
все загадки загадывает. «А картошку, грит, любишь?» Уж я думал, думал, к чему это он молвил, едва догадался. Он это
про бунт словечко закинул.
— Да стыдно мне, Михей Зотыч, и говорить-то о нем:
всему роду-племени покор. Ты вот только помянул
про него, а мне хуже ножа… У нас Анна-то и за дочь не считается и хуже чужой.
Одним словом, Анфуса Гавриловна оказалась настоящим полководцем, хотя гость уже давно
про себя прикинул в уме
всех трех сестер: младшая хоть и взяла и красотой и удалью, а еще невитое сено, икона и лопата из нее будет; средняя в самый раз, да только ленива, а растолстеет — рожать будет трудно; старшая, пожалуй, подходящее
всех будет, хоть и жидковата из себя и модничает лишнее.
Появление старика Колобова в Суслоне было целым событием. Теперь уж
все поняли, зачем птица прилетела.
Всех больше волновался мельник Ермилыч, под рукой распускавший нехорошие слухи
про старика Колобова. Он боялся сильного конкурента. Но Колобов сам пришел к нему на мельницу в гости, осмотрел
все и сказал...
Винокуренный завод Стабровского находился
всего в двадцати верстах от Суслона, и это сразу придало совершенно другое значение новому хлебному рынку. Для этого завода ежегодно имелось в виду скупать до миллиона пудов ржи, а это что-нибудь значило. Старик Колобов только ахнул, когда услышал
про новую затею.
— Богу вы
все ответите за свои выдумки! — грозил Михей Зотыч. — Да и какой у вас бог? Ни бога, ни черта…
Про совесть-то слыхал, Карл Карлыч?
— Слышал, батенька… как же! Вчера жена что-то такое рассказывала
про тебя и еще жаловалась, что шубы не умеешь дамам подавать. Ничего, выучим… У нас, батенька,
все попросту. Живем одною семьей.
— Да я не
про то, что ты с канпанией канпанился, — без этого мужчине нельзя. Вот у Харитины-то что ты столько времени делал? Муж в клубе, а у жены чуть не
всю ночь гость сидит. Я уж раз с пять Аграфену посылала узнавать
про тебя. Ох, уж эта мне Харитина!..
Свидетелями этой сцены были Анфуса Гавриловна, Харитон Артемьич и Агния. Галактион чувствовал только, как
вся кровь бросилась ему в голову и он начинает терять самообладание. Очевидно, кто-то постарался и насплетничал
про него Серафиме. Во всяком случае, положение было не из красивых, особенно в тестевом доме. Сама Серафима показалась теперь ему такою некрасивой и старой. Ей совсем было не к лицу сердиться. Вот Харитина, так та делалась в минуту гнева еще красивее, она даже плакала красиво.
— Э, вздор!.. Никто и ничего не узнает. Да ты в первый раз, что ли, в Кунару едешь? Вот чудак. Уж хуже, брат, того, что
про тебя говорят,
все равно не скажут. Ты думаешь, что никто не знает, как тебя дома-то золотят?
Весь город знает… Ну, да
все это пустяки.
Перед Ильиным днем поп Макар устраивал «помочь». На покос выходило до полуторых сот косцов. Мужики любили попа Макара и не отказывались поработать денек. Да и как было не поработать, когда поп Макар крестил почти
всех косцов, венчал, а в будущем должен был похоронить? За глаза говорили
про попа то и се, а на деле выходило другое. Теперь в особенности популярность попа Макара выросла благодаря свержению ига исправника Полуянова.
Оказалось, что суслонские дамы отлично знали решительно
все, что делалось в Заполье,
всю подноготную: и
про Бубниху, с которой запутался Галактион, и
про адвоката Мышникова, усадившего Полуянова в острог из-за Харитины, и
про бубновский конкурс, и
про банк и т. д.
— Прост, да
про себя, Галактион Михеич. Даже весьма понимаем. Ежели Стабровский только по двугривенному получит с каждого ведра чистого барыша, и то составит сумму… да. Сорок тысяч голеньких в год. Завод-то стоит
всего тысяч полтораста, — ну, дивиденд настоящий. Мы
все, братец, тоже по-своему-то рассчитали и дело вот как понимаем… да. Конечно, у Стабровского капитал, и
все для него стараются.
Галактион провел целый день у отца.
Все время шел деловой разговор. Михей Зотыч не выдал себя ни одним словом, что знает что-нибудь
про сына. Может быть, тут был свой расчет, может быть, нежелание вмешиваться в чужие семейные дела, но Галактиону отец показался немного тронутым человеком. Он помешался на своих мельницах и больше ничего знать не хотел.
— Вы уж как там знаете, а я не могу, — упрямо повторял Полуянов на
все увещания следователя. — Судите меня одного, а другие сами
про себя знают… да. Моя песенка спета, зачем же лишний грех на душу брать? Относительно себя ничего не утаю.
— А вот и пустит. И еще спасибо скажет, потому выйдет так, что я-то кругом чиста. Мало ли что
про вдову наболтают, только ленивый не скажет. Ну, а тут я сама объявлюсь, — ежели бы была виновата, так не пошла бы к твоей мамыньке. Так я говорю?..
Всем будет хорошо… Да еще что, подошлем к мамыньке сперва Серафиму. Еще того лучше будет… И ей будет лучше: как будто промежду нас ничего и не было… Поняла теперь?
Мышников только из страха перед Стабровским не смел высказывать
про Галактиона
всего, что думал о нем
про себя.
— Только меня срамишь. Теперь
про меня
все можно говорить, кому что нравится.
В сущности ни Харитина, ни мать не могли уследить за Серафимой, когда она пила, а только к вечеру она напивалась. Где она брала вино и куда его прятала, никто не знал. В своем пороке она ни за что не хотела признаться и клялась
всеми святыми, что
про нее налгал проклятый писарь.
Это самоедство
все разрасталось, и доктор инстинктивно начал сторониться даже людей, которые были расположены к нему вполне искренне, как Стабровский. Доктора вперед коробила мысль, что умный поляк
все видит, понимает и
про себя жалеет его. Именно вот это сожаление убивало доктора, поднимая в нем остаток мужской гордости.
«За кого они меня принимают, черт их
всех побери?» — с ожесточением думал
про себя доктор, чувствуя, что
всех ненавидит.
— Не поминай ты мне
про фабрику, разбойник! — стонал старик. — И тебя прокляну…
всех! По миру меня пустили, родного отца!
Луковников понимал, что по-своему купцы правы, и не находил выхода. Пока лично его Мышников не трогал и оказывал ему всякое почтение, но старик ему не верил. «Из молодых да ранний, — думал он
про себя. — А
все проклятый банк».
— Представьте себе, что мои компаньоны распространяют
про меня… Я и разорил их и погубил дело, а
все заключается только в том, что они не выдержали характера и струсили раньше времени.
— Поэтому истинный философ никогда не огорчается… Вот посмотрите на меня: чего я не перенес? Каких гадостей
про меня не говорили? А я
все терплю и переношу.
Девушка раскраснелась и откровенно высказала
все, что сама знала
про Галактиона, кончая несчастным положением Харитины. Это был целый обвинительный акт, и Галактион совсем смутился. Что другие говорили
про него — это он знал давно, а тут говорит девушка, которую он знал ребенком и которая не должна была даже понимать многого.
—
Все равно и теперь
все знают
про наши отношения.
— Это он тебя подтыкает на скорые-то слова, Михей Зотыч… Мирское у тебя на уме. А ты думай
про себя, что хуже ты
всех, — вот ему и нечего будет с тобой делать. А как ты погордился, он и проскочит.
Михей Зотыч поворчал, поглумился, а потом начал рассказывать
про свою поездку из скитов. Вахрушка в такт рассказа только вздыхал и качал головой. Ох, пришла беда
всем крещеным, — такая беда, что и не выговоришь!
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора //
Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Тут был на эпиграммы падкий, // На
всё сердитый господин: // На чай хозяйский слишком сладкий, // На плоскость дам, на тон мужчин, // На толки
про роман туманный, // На вензель, двум сестрицам данный, // На ложь журналов, на войну, // На снег и на свою жену. //……………………………………
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц //
Про злых духов и
про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, //
Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он
про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе //
Всю повесть о твоей судьбе.
Кого ж любить? Кому же верить? // Кто не изменит нам один? // Кто
все дела,
все речи мерит // Услужливо на наш аршин? // Кто клеветы
про нас не сеет? // Кто нас заботливо лелеет? // Кому порок наш не беда? // Кто не наскучит никогда? // Призрака суетный искатель, // Трудов напрасно не губя, // Любите самого себя, // Достопочтенный мой читатель! // Предмет достойный: ничего // Любезней, верно, нет его.