Неточные совпадения
— А этого самого бродяги. В тоску меня вогнал своими словами. Я всю ночь,
почитай,
не спал. И все загадки загадывает. «А картошку, грит, любишь?» Уж я думал, думал, к чему это он молвил, едва догадался. Он это про бунт словечко закинул.
— Што, на меня любуешься? — пошутил Колобов, оправляя пониток. — Уж каков есть: весь тут. Привык по-домашнему ходить, да и дорожка выпала
не близкая. Всю Ключевую,
почитай, пешком прошел. Верст с двести будет… Так оно по-модному-то и неспособно.
— Что же,
не всем пить, — заметила политично хозяйка, подбирая губы оборочкой. —
Честь честью, а неволить
не можем.
Хозяйку огорчало главным образом то, что гость
почти ничего
не ел, а только пробовал. Все свои ржаные корочки сосет да похваливает. Зато хозяин
не терял времени и за жарким переехал на херес, — значит, все было кончено, и Анфуса Гавриловна перестала обращать на него внимание. Все равно
не послушает после третьей рюмки и устроит штуку. Он и устроил, как только она успела подумать.
Церквей было
не особенно много — зеленый собор в
честь сибирского святого Прокопия, память которого празднуется всею Сибирью 8 июля, затем еще три церкви, и только.
— Как же ты мог любить, когда совсем
не знал меня? Да я тебе и
не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина.
Не отпирайся, пожалуйста, я все видела, а только мне было тогда
почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все
не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от меня. А теперь я всех люблю.
Все эти дни он
почти совсем
не обращал на нее внимания и даже
не замечал, хотя они и были по-родственному на «ты» и даже целовались, тоже по-родственному.
Вечером, когда уже подали самовар, неожиданно приехала Харитина. Она вошла,
не раздеваясь, прямо в столовую, чтобы показать матери новый воротник. Галактион давно уже
не видал ее и теперь был поражен. Харитина сделалась еще красивее, а в лице ее появилось такое уверенное,
почти нахальное выражение.
Перед Ильиным днем поп Макар устраивал «помочь». На покос выходило до полуторых сот косцов. Мужики любили попа Макара и
не отказывались поработать денек. Да и как было
не поработать, когда поп Макар крестил
почти всех косцов, венчал, а в будущем должен был похоронить? За глаза говорили про попа то и се, а на деле выходило другое. Теперь в особенности популярность попа Макара выросла благодаря свержению ига исправника Полуянова.
На поверку оказалось, что Замараев действительно знал
почти все, что делалось в Заполье, и мучился, что «новые народы» оберут всех и вся, — мучился
не из сожаления к тем, которых оберут, а только потому, что сам
не мог принять деятельного участия в этом обирании. Он знал даже подробности готовившегося похода Стабровского против других винокуров и по-своему одобрял.
Суслонский писарь отправился к Харитине «на той же ноге» и застал ее дома,
почти в совершенно пустой квартире. Она лежала у себя в спальне, на своей роскошной постели, и курила папиросу. Замараева больше всего смутила именно эта папироса, так что он
не знал, с чего начать.
Были два дня, когда уверенность доктора пошатнулась, но кризис миновал благополучно, и девушка начала быстро поправляться. Отец радовался, как ребенок, и со слезами на глазах целовал доктора. Устенька тоже смотрела на него благодарными глазами. Одним словом, Кочетов чувствовал себя в классной больше дома, чем в собственном кабинете, и его охватывала какая-то еще
не испытанная теплота. Теперь Устенька казалась
почти родной, и он смотрел на нее с чувством собственности, как на отвоеванную у болезни жертву.
Являлось уже вопросом
чести, кто выйдет победителем, и стороны
не щадили ничего.
Вечером этого дня дешевка закончилась. Прохоров был сбит и закрыл кабаки под предлогом, что вся водка вышла. Галактион сидел у себя и подсчитывал, во сколько обошлось это удовольствие. Получалась довольно крупная сумма, причем он
не мог
не удивляться, что Стабровский в своей смете на конкуренцию предусмотрел
почти из копейки в копейку ее стоимость специально для Суслона. Именно за этим занятием накрыл Галактиона отец. Он, по обыкновению, пробрался в дом через кухню.
— Каково съездили, Галактион Михеич? Слышали мы, как вы воевали с Прохоровым… да-с. Что же, будет, поцарствовали, то есть Прохоров и К o. Пора и
честь знать.
Не те времена, Галактион Михеич, чтобы, напримерно, разиня рот.
— Справки наводить приезжал, — сообщил Замараев шепотом Харченке. — Знает, где жареным пахнет. В последнее-то время тятенька на фабрике векселями отдувался, — ну, а тут после богоданной маменьки наследство получит. Это хоть кому любопытно… Всем известно, какой капитал у маменьки в банке лежит. Ох, грехи, грехи!.. Похоронить
не дадут честь-честью.
Стабровский действительно любил Устеньку по-отцовски и сейчас невольно сравнивал ее с Дидей, сухой, выдержанной и насмешливой. У Диди
не было сердца, как уверяла мисс Дудль, и Стабровский раньше смеялся над этою институтскою фразой, а теперь невольно должен был с ней согласиться. Взять хоть настоящий случай. Устенька прожила у них в доме
почти восемь лет, сроднилась со всеми, и на прощанье у Диди
не нашлось ничего ей сказать, кроме насмешки.
Он давно перестал бывать у Стабровских, раззнакомился
почти со всеми и никого
не желал видеть.
Нынешний, настоящий герой
не имеет даже имени, история
не занесет его в свои скрижали, благодарное потомство
не будет
чтить его памяти…
По всей вероятности, пан Казимир уехал бы в Сибирь со своими широкими планами, если б его
не выручила маленькая случайность. Еще после пожара, когда было уничтожено
почти все Заполье, Стабровский начал испытывать какое-то смутное недомоганье. Какая-то тяжесть в голове, бродячая боль в конечностях, ревматизм в левой руке. Все это перед рождеством разрешилось первым ударом паралича, даже
не ударом, а ударцем, как вежливо выразился доктор Кацман.
—
Не то чтобы совсем
не люблю, Дидя, а так, вообще… Есть люди особенные, выдающиеся, сильные, которые делают свое время, дают имя целой эпохе, и есть люди средние,
почти бесформенные.
Девушка посмотрела на отца
почти с улыбкой сожаления, от которой у него защемило на душе. У него в голове мелькнула первая тень подозрения. Начато
не обещало ничего хорошего. Прежде всего его обезоруживало насмешливое спокойствие дочери.
Это было что-то нелепое,
почти невозможное, если б оно
не было на самом деле.
Выпущенный из тюрьмы Полуянов теперь занимался у Замараева в кассе. С ним опять что-то делалось — скучный такой, строгий и ни с кем ни слова. Единственным удовольствием для Полуянова было хождение по церквам. Он и с собой приносил какую-то церковную книгу в старинном кожаном переплете, которую и читал потихоньку от свободности. О судах и законах больше
не было и помину, несмотря на отчаянное приставанье Харитона Артемьича, приходившего в кассу
почти каждый день, чтобы поругаться с зятем.
«Ну что же, поцарствовал, надо и
честь знать, — уныло резонировал Вахрушка, чувствуя, как у него даже „чистота“
не выходит и орудия наведения этой чистоты сами собой из рук валятся. — Спасибо голубчику Галактиону Михеичу, превознес он меня за родительские молитвы, а вперед уж, что господь пошлет».
Неточные совпадения
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую
честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще
не было, что может все сделать, все, все, все!
Городничий. Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Но нет, чувствую сам, это уж слишком большая
честь…
Не рассердитесь — ей-богу, от простоты души предложил.
Аммос Федорович. Помилуйте, как можно! и без того это такая
честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (Приподымается со стула, вытянувшись и руки по швам.)
Не смею более беспокоить своим присутствием.
Не будет ли какого приказанья?
Городничий.
Не смею верить, недостоин такой
чести.
Хлестаков. Да, совсем темно. Хозяин завел обыкновение
не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать,
почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, —
не могу: темно, темно.