Неточные совпадения
— Нет, какой теперь сон, когда еще восьмой
час на дворе?
Старик Колобов зажился в Заполье. Он точно обыскивал весь город. Все-то ему нужно было видеть, со всеми поговорить, везде побывать. Сначала все дивились чудному старику, а потом привыкли. Город нравился Колобову, а еще больше нравилась река Ключевая. По утрам он почти каждый день уходил купаться, а потом садился
на бережок и проводил целые
часы в каком-то созерцательном настроении. Ах, хороша река, настоящая кормилица.
Быстрою сибирскою ездой шестьдесят верст сделали в пять
часов: выехали пораньше утром, а к десяти
часам были уже
на месте.
Раз ночью писарский дом был поднят весь
на ноги. Около
часу к воротам подкатила почтовая тройка.
Утром Галактион вставал в четыре
часа, уезжал
на работу и возвращался домой только вечером, когда стемнеет. Эта энергия приводила всех в невольное смущение. В Суслоне не привыкли к такой работе.
— А что будет, если я буду чаи распивать да выеду
на работу в восемь
часов? — объяснял Галактион. — Я раньше всех должен быть
на месте и уйти последним. Рабочие-то по хозяину бывают.
— Ах, ты какой, право!.. Лучше бы своротить с дороги. Неровен
час… Ежели пьяный, так оно лучше не попадаться ему
на глаза.
Серафима приехала в Заполье с детьми ночью. Она была в каком-то особенном настроении. По крайней мере Галактион даже не подозревал, что жена может принимать такой воинственный вид. Она не выдержала и четверти
часа и обрушилась
на мужа целым градом упреков.
— Иже в девятом
часу вышли
на работу и те получили ту же мзду, — ответил Ермилыч, понахватавшийся от писания.
Потом был сделан
на два
часа перерыв. Харитина добилась свидания с мужем.
Но и тут происходили удивительные вещи: усиленное внимание, с каким он относился к своим больным, казалось ему аффектированным и деланым и что в сущности он только ломает жалкую комедию, напрасно стараясь убежать хоть
на несколько
часов от самого себя.
В Заполье Галактион приезжал только
на несколько
часов, когда бывали заседания банковского правления. Здесь он, между прочим, встретился и с отцом.
Они по целым
часам ждали его в банке, теряя дорогое время, выслушивали его грубости и должны были заискивающе улыбаться, когда
на душе скребли кошки и накипала самая лютая злоба.
— Матушка ты наша, барышня…
на кого ты
час, сироток, оставляешь?
Но Полуянов отлично знал, что по вечерам, когда стемнеет, Ечкин ездил к Нагибину, жившему
на краю города, и проводил там по нескольку
часов.
Избавившись от дочери, Нагибин повел жизнь совершенно отшельническую. Из дому он выходил только ранним утром, чтобы сходить за провизией. Его скупость росла, кажется, по
часам. Дело дошло до того, что он перестал покупать провизию в лавках, а заходил в обжорный ряд и там
на несколько копеек выторговывал себе печенки, вареную баранью голову или самую дешевую соленую рыбу. Даже торговки из обжорного ряда удивлялись отчаянной скупости Нагибина и прозвали его кощеем.
Прошло после свадьбы не больше месяца, как по городу разнеслась страшная весть. Нагибин скоропостижно умер. Было это вскоре после обеда. Он поел какой-то ухи из соленой рыбы и умер. Когда кухарка вошла в комнату, он лежал
на полу уже похолодевший. Догадкам и предположениям не было конца. Всего удивительнее было то, что после миллионера не нашли никаких денег. Имущество было в полной сохранности, замки все целы, а кухарка показывала только одно, что хозяин ел за
час до смерти уху.
— Да вот что, мы будем обедать прямо
на пароходе, — предлагал Галактион. — Через
час пары будут готовы.
Галактион сам стал у штурвала, чтобы проехать как можно дальше. Ненагруженный пароход сидел всего
на четырех четвертях, а воды в Ключевой благодаря ненастью в горах было достаточно. Но не прошло и четверти
часа, как
на одном повороте «Компания» врезалась в мель.
Галактион сдержал слово и через полчаса вернулся в простой крестьянской телеге. Это было уже величайшее счастье. Пани Стабровскую, Дидю и мисс Дудль усадили кое-как, а Стабровский поместился
на облучке кучером. Галактион указал, по какому направлению им ехать к пароходу. Через
час телега подъезжала уже к Ключевой, с парохода подавали лодку.
Он, как мальчишка, по целым
часам поджидал ее
на улице, бродил по вечерам, как тень, под окнами редакции «Запольского курьера», где она занималась, и был счастлив, когда мог раскланяться с ней хоть издали.
Через
час на Гороховом мысу лежал холодный труп Галактиона.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце,
на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Тужите, знай, со стороны нет мочи, // Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла; // Вертелась перед ним, не помню что врала; // Ну что же стали вы? поклон, сударь, отвесьте. // Подите, сердце не на месте; // Смотрите
на часы, взгляните-ка в окно: // Валит народ по улицам давно; // А в доме стук, ходьба, метут и убирают.
Неточные совпадения
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит
час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Она любила
на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда
на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, // В привычный
час пробуждена // Вставала при свечах она.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж
час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Но мы, ребята без печали, // Среди заботливых купцов, // Мы только устриц ожидали // От цареградских берегов. // Что устрицы? пришли! О радость! // Летит обжорливая младость // Глотать из раковин морских // Затворниц жирных и живых, // Слегка обрызнутых лимоном. // Шум, споры — легкое вино // Из погребов принесено //
На стол услужливым Отоном; //
Часы летят, а грозный счет // Меж тем невидимо растет.