Неточные совпадения
— Нет, надо Флегонта Василича обождать, робя!.. Уж
как он вырешит
это самое дело, а пока мы его Вахрушке сдадим.
— Был такой грех, Флегонт Василич… В том роде,
как утенок попался: ребята с покоса привели. Главная причина — не прост человек. Мало ли бродяжек в лето-то пройдет по Ключевой; все они на один покрой, а
этот какой-то мудреный и нас всех дурачками зовет…
Темная находилась рядом со сторожкой, в которой жил Вахрушка.
Это была низкая и душная каморка с соломой на полу. Когда Вахрушка толкнул в нее неизвестного бродягу, тот долго не мог оглядеться. Крошечное оконце, обрешеченное железом, почти не давало света. Старик сгрудил солому в уголок, снял свою котомку и расположился,
как у себя дома.
— Я чердынский…
Это верно. Убогие у нас места, земля холодная, неродимая. И дошлый же ты старичонко,
как я погляжу на тебя!
— И писарь богатимый… Не разберешь, кто кого богаче. Не житье им здесь, а масленица… Мужики богатые, а земля — шуба шубой.
Этого и званья нет, штобы навоз вывозить на пашню: земля-матушка сама родит. Вот
какие места здесь… Крестьяны государственные, наделы у них большие, — одним елевом, пшеничники. Рожь сеют только на продажу… Да тебе-то
какая печаль? Вот привязался человек!
— Ох, и не говори!.. Один он у меня,
как смертный грех. Один, да дурак, хуже
этого не придумаешь.
Одно имя суслонского писаря заставило хозяина даже подпрыгнуть на месте. Хороший мужик суслонский писарь? Да
это прямой разбойник, только ему нож в руки дать… Живодер и христопродавец такой,
каких белый свет не видывал. Харитон Артемьич раскраснелся, закашлялся и замахал своими запухшими красными руками.
—
Это уж напрасно, Харитон Артемьич. Горденек ты,
как я погляжу. И птица перо в перо не родится, а где же зятьев набрать под одну шерсть?
Это замечание поставило хозяина в тупик: обидеться или поворотить на шутку? Вспомнив про дочерей, он только замычал. Ответил бы Харитон Артемьич, — ох,
как тепленько бы ответил! — да лиха беда, по рукам и ногам связан. Провел он дорогого гостя в столовую, где уже был накрыт стол, уставленный винами и закусками.
— Вот
это я люблю! — поддержал его хозяин. — Я сам, брат, не люблю все
эти трень-брень, а все бабы моду придумывают. Нет лучше закуски,
как ржаная корочка с сольцой да еще с огурчиком.
А третий зять у меня немец Штофф, —
это как, по-твоему?
Это простое приветливое слово сразу ободрило Анфусу Гавриловну, и она посмотрела на гостя,
как на своего домашнего человека, который сору из избы не вынесет. И так у него все просто, по-хорошему. Старик полюбился ей сразу.
Наш рассказ относится именно к
этому периоду, к первой половине шестидесятых годов, когда Заполье находилось в зените своей славы,
как главный хлебный рынок и посредник между степью и собственно Россией.
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы
этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги дело наживное:
как пришли так и ушли. Чего же
это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Ох, пью, миленький… И грешно, а пью. Великий соблазн, а пью… По нашей-то вере
это даже вот
как нехорошо.
— А уж
это как бог приведет… Вот еще
как мои-то помощники. Емельян-то, значит, большак, из воли не выходит, а на Галактиона
как будто и не надеюсь. Мудреный он у меня.
— Постой, Михей Зотыч, а ведь ты неправильно говоришь: наклался ты сына середняка женить, а
как же большак-то неженатый останется? Не порядок
это.
— Особенное тут дело выходит, Тарас Семеныч. Да… Не спросился Емельян-то, видно, родителя. Грех тут большой вышел… Там еще, на заводе, познакомился он с одною девицей… Ну, а она не нашей веры, и жениться ему нельзя, потому
как или ему в православные идти, или ей в девках сидеть. Так
это самое дело и затянулось: ни взад ни вперед.
Луковников был православный, хотя и дружил по торговым делам со староверами.
Этот случай его возмутил, и он откровенно высказал свое мнение, именно, что ничего Емельяну не остается,
как только принять православие.
—
Какое же
это место? Тут надо
какую плотину — страшно вымолвить… Да и весной вода вон куда поднимается.
Эта сцена более всего отозвалась на молчавшем Емельяне. Большак понимал, что
это он виноват, что отец самовольно хочет женить Галактиона на немилой,
как делывалось в старину. Боится старик, чтобы Галактион не выкинул такую же штуку,
как он, Емельян. Вот и торопится… Совестно стало большаку, что из-за него заедают чужой век. И что
это накатилось на старика? А Галактион выдержал до конца и ничем не выдал своего настроения.
Оказалось,
как всегда бывает в таких случаях, что и того нет, и
этого недостает, и третьего не хватает, а о четвертом и совсем позабыли.
— Высидела жениха, — шептали бедные родственницы, не могшие простить
этого счастия и подыскивавшие что-нибудь неприятное. — Ну, да ему, голенькому,
как раз по зубам невеста-перестарок.
Делалось все
это, между прочим, и с тою целью, чтобы все видели,
как Малыгины выдают дочь замуж.
— Женихи-то все хороши, мамынька, — уклончиво ответила Татьяна. — Ничего, хороший. Женихов-то,
как гусей, по осени считают. Что-то очень уж ласковый. Я
это так, к слову.
В разговоре немец постоянно улыбался и немного подмигивал правым глазом, точно
этот глаз у него тоже прихрамывал,
как левая нога.
Этим Штофф открывал свои карты, и Галактион понял, почему немец так льнет к нему. Лично он ему очень нравится,
как человек обстоятельный и энергичный. Что же, в свое время хитрый русский немец мог пригодиться.
Около
этого богатыря собиралась целая толпа поклонников, следивших за каждым его движением,
как следят все поклонники за своими любимцами. Разве
это не артист, который мог выпивать каждый день по четверти ведра водки? И хоть бы пошатнулся. Таким образом, Сашка являлся главным развлечением мужской компании.
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион сделался совершенно другим человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг.
Это была серьезная борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на то, что Галактион начал относиться к нему свысока,
как к младенцу, — выслушает из вежливости, а потом все сделает по-своему.
—
Это как же так: в банк?
Писарь давно обленился, отстал от всякой работы и теперь казнился, поглядывая на молодого зятя,
как тот поворачивал всякое дело. Заразившись его энергией, писарь начал заводить строгие порядки у себя в доме, а потом в волости.
Эта домашняя революция закончилась ссорой с женой, а в волости взбунтовался сторож Вахрушка.
— Страсть
это я люблю,
как ты зачнешь свои загадки загадывать, Михей Зотыч. Даже мутит… ей-богу… Ну, и скажи прямо, а то прямо ударь.
—
Это ты загадку загадываешь, мил человек? Ах, дурашка, дурашка! Никуда ты не уйдешь, потому
как я на тебя зарок положил великий, и при
этом задаток четыре недели на месяц ты уж получил вперед сполна…
«Что ж, хозяин так хозяин!» По пути они скупали у баб коноплю, лен и дешевые деревенские харчи, а
эта купля служила только предлогом для подробных расспросов — что и
как.
— Разе
это работа, Михей Зотыч? На два вершка в глубину пашут… Тьфу! Помажут кое-как сверху — вот и вся работа. У нас в Чердынском уезде земелька-то по четыре рублика ренды за десятину ходит, — ну, ее и холят. Да и
какая земля — глина да песок. А здесь одна божецкая благодать… Ох, бить их некому, пшеничников!
Солдат никак не мог примириться с
этой теорией спасения души, но покорялся по солдатской привычке, — все равно нужно же кому-нибудь служить. Он очень скоро подпал под влияние своего нового хозяина, который расшевелил его крестьянские мысли. И
как ловко старичонко умел наговаривать, так одно слово к другому и лепит, да так складно.
Он прикинул еще раньше центральное положение,
какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, — со всех сторон близко, и хлеб сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в
этом заключалась смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза — и конец. Вот этого-то он и не сказал тогда старику Луковникову.
Это путешествие чуть не закончилось катастрофой. Старики уже возвращались домой. Дело происходило ночью, недалеко от мельницы Ермилыча. Лошадь шла шагом, нога за ногу. Старики дремали, прикорнув в телеге. Вдруг Вахрушка вздрогнул,
как строевая лошадь, заслышавшая трубу.
Эти лебеди снились Серафиме даже во сне,
как символ семейного счастия.
— Не любишь? забыл? — шептала она, отступая. — Другую полюбил? А
эта другая рохля и плакса. Разве тебе такую было нужно жену? Ах, Галактион Михеич! А вот я так не забыла,
как ты на своей свадьбе смотрел на меня… ничего не забыла. Сокол посмотрел, и нет девушки… и не стыдно мне нисколько.
Она опять обняла его и целовала, вернее — душила своими поцелуями, лицо, шею, даже руки целовала. Галактион чувствовал только,
как у него вся комната завертелась перед глазами, а
эти золотые волосы щекотали ему лицо и шею.
Все Заполье переживало тревожное время. Кажется, в самом воздухе висела мысль, что жить по-старинному,
как жили отцы и деды, нельзя. Доказательств
этому было достаточно, и самых убедительных, потому что все они били запольских купцов прямо по карману. Достаточно было уже одного того, что благодаря новой мельнице старика Колобова в Суслоне открылся новый хлебный рынок, обещавший в недалеком будущем сделаться серьезным конкурентом Заполью.
Это была первая повестка.
В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому, что желала хотя
этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся,
как мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал
этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют,
как молодая исправница катается.
— Ну, с меня будет и
этого, а когда я помру,
как знаете.
Бойкая жизнь Поволжья просто ошеломила Галактиона. Вот
это, называется, живут вовсю.
Какими капиталами ворочают,
какие дела делают!.. А здесь и развернуться нельзя: все гужом идет. Не ускачешь далеко. А там и чугунка и пароходы. Все во-время, на срок. Главное, не ест перевозка, — нет месячных распутиц, весенних и осенних, нет летнего ненастья и зимних вьюг, — везде скатертью дорога.
— А
какие там люди, Сима, — рассказывал жене Галактион, — смелые да умные! Пальца в рот не клади… И все дело ведется в кредит. Капитал —
это вздор. Только бы умный да надежный человек был, а денег сколько хочешь. Все дело в обороте. У нас здесь и капитал-то у кого есть, так и с ним некуда деться. Переваливай его с боку на бок,
как дохлую лошадь. Все от оборота.
—
Это нам Михей Зотыч дорожку проторил, — похваливал немец хмурившегося старика, — мы на готовое-то,
как на чужую кашу со своей ложкой приходим.
— Э, дела найдем!.. Во-первых, мы можем предоставить вам некоторые подряды, а потом… Вы знаете, что дом Харитона Артемьича на жену, — ну, она передаст его вам: вот ценз. Вы на соответствующую сумму выдадите Анфусе Гавриловне векселей и дом… Кроме того, у вас уже сейчас в коммерческом мире есть свое имя,
как дельного человека, а
это большой ход. Вас знают и в Заполье и в трех уездах… О, известность — тоже капитал!
Вы только сообразите, сколько пропадает теперь мертвого капитала у попов, писарей, купцов, а из
этих мелочей составится страшная сила,
как из мелких речонок наливается море.
—
Как же
это так будет, напримерно?