Неточные совпадения
— Я старичок, у меня бурачок, а кто меня слушает — дурачок… Хи-хи!.. Ну-ка, отгадайте загадку:
сам гол, а рубашка за пазухой. Всею деревней не угадать… Ах, дурачки, дурачки!.. Поймали птицу, а
как зовут — и не знаете. Оно и выходит, что птица не к рукам…
— Нет, надо Флегонта Василича обождать, робя!.. Уж
как он вырешит это
самое дело, а пока мы его Вахрушке сдадим.
На дрогах, на подстилке из свежего сена, сидели все важные лица: впереди всех
сам волостной писарь Флегонт Васильевич Замараев, плечистый и рябой мужчина в плисовых шароварах, шелковой канаусовой рубахе и мягкой серой поярковой шляпе; рядом с ним,
как сморчок, прижался суслонский поп Макар, худенький, загорелый и длинноносый, а позади всех мельник Ермилыч, рослый и пухлый мужик с белобрысым ленивым лицом.
— И писарь богатимый… Не разберешь, кто кого богаче. Не житье им здесь, а масленица… Мужики богатые, а земля — шуба шубой. Этого и званья нет, штобы навоз вывозить на пашню: земля-матушка
сама родит. Вот
какие места здесь… Крестьяны государственные, наделы у них большие, — одним елевом, пшеничники. Рожь сеют только на продажу… Да тебе-то
какая печаль? Вот привязался человек!
Сидевшие на крыльце мужики видели,
как из окна волости шлепнулся бродяга на землю, быстро поднялся на ноги и, размахивая своею палкой, быстро побежал по
самой средине улицы дробною, мелкою рысцой, точно заяц.
«Вот гостя господь послал: знакомому черту подарить, так назад отдаст, — подумал хозяин, ошеломленный таким неожиданным ответом. — Вот тебе и сват. Ни с которого краю к нему не подойдешь. То ли бы дело выпили, разговорились, — оно все
само бы и наладилось, а теперь разводи бобы всухую. Ну, и сват,
как кривое полено: не уложишь ни в
какую поленницу».
— Вот это я люблю! — поддержал его хозяин. — Я
сам, брат, не люблю все эти трень-брень, а все бабы моду придумывают. Нет лучше закуски,
как ржаная корочка с сольцой да еще с огурчиком.
Он залег в низовьях реки Ключевой, главной артерии благословенного Зауралья, — в
самом горле,
как говорили старожилы.
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы этим
самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги дело наживное:
как пришли так и ушли. Чего же это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Да ты не бойся, Устюша, — уговаривал он дичившуюся маленькую хозяйку. — Михей Зотыч, вот и моя хозяйка. Прошу любить да жаловать… Вот ты не дождался нас, а то мы бы
как раз твоему Галактиону в
самую пору. Любишь чужого дедушку, Устюша?
— Вот ращу дочь, а у
самого кошки на душе скребут, — заметил Тарас Семеныч, провожая глазами убегавшую девочку. — Сам-то стар становлюсь, а с кем она жить-то будет?.. Вот нынче
какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал будет, а только деньгами зятя не купишь, и через золото большие слезы льются.
— Особенное тут дело выходит, Тарас Семеныч. Да… Не спросился Емельян-то, видно, родителя. Грех тут большой вышел… Там еще, на заводе, познакомился он с одною девицей… Ну, а она не нашей веры, и жениться ему нельзя, потому
как или ему в православные идти, или ей в девках сидеть. Так это
самое дело и затянулось: ни взад ни вперед.
— И то я их жалею, про себя жалею. И Емельян-то уж в годах.
Сам не маленький… Ну, вижу, помутился он, тоскует… Ну, я ему раз и говорю: «Емельян, когда я помру, делай,
как хочешь. Я с тебя воли не снимаю». Так и сказал. А при себе не могу дозволить.
— Далеконько отбилось устье-то, почитай в
самой орде, — сказал старик, — а Суслон в
самом горле… Кругом,
как полная чаша.
Братья нисколько не сомневались, что отец не будет шутить и сдержит свое слово. Не такой человек, чтобы болтать напрасно. Впрочем, Галактион ничем не обнаруживал своего волнения и относился к своей судьбе,
как к делу
самому обыкновенному.
Нравился девушкам и другой брат, Емельян. Придет на девичник, сядет в уголок и молчит,
как пришитый. Сначала все девушки как-то боялись его, а потом привыкли и насмелились до того, что
сами начали приставать к нему и свои девичьи шутки шутить.
Такое поведение, конечно, больше всего нравилось Анфусе Гавриловне, ужасно стеснявшейся сначала перед женихом за пьяного мужа, а теперь жених-то в одну руку с ней все делал и даже
сам укладывал спать окончательно захмелевшего тестя. Другим ужасом для Анфусы Гавриловны был сын Лиодор, от которого она прямо откупалась: даст денег, и Лиодор пропадет на день, на два. Когда он показывался где-нибудь на дворе, девушки сбивались,
как овечье стадо, в одну комнату и запирались на ключ.
— Что вы, Галактион Михеич, — смущенно ответила невеста. — Никого у меня не было и никого мне не нужно. Я вся тут.
Сами видите, кого берете.
Как вы, а я всей душой…
Появились и другие неизвестные люди. Их привел неизвестно откуда Штофф. Во-первых, вихлястый худой немец с бритою верхней губой, — он говорил только вопросами: «Что вы думаете?
как вы сказали?» Штофф отрекомендовал его своим
самым старым другом, который попал в Заполье случайно, проездом в Сибирь. Фамилия нового немца была Драке, Федор Федорыч.
В писарском доме теперь собирались гости почти каждый день. То поп Макар с попадьей, то мельник Ермилыч. Было о чем поговорить. Поп Макар
как раз был во время свадьбы в Заполье и привез
самые свежие вести.
Он прикинул еще раньше центральное положение,
какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, — со всех сторон близко, и хлеб
сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза — и конец. Вот этого-то он и не сказал тогда старику Луковникову.
Были приглашены также мельник Ермилыч и поп Макар. Последний долго не соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К
самому новоселью подоспел и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем попадать на такие праздники. Одним словом, собралась большая и веселая компания. Как-то все выходило весело, начиная с того, что Харитон Артемьевич никак не мог узнать зятя-писаря и все спрашивал...
Все Заполье переживало тревожное время. Кажется, в
самом воздухе висела мысль, что жить по-старинному,
как жили отцы и деды, нельзя. Доказательств этому было достаточно, и
самых убедительных, потому что все они били запольских купцов прямо по карману. Достаточно было уже одного того, что благодаря новой мельнице старика Колобова в Суслоне открылся новый хлебный рынок, обещавший в недалеком будущем сделаться серьезным конкурентом Заполью. Это была первая повестка.
Штофф попал в
самое больное место скуповатого деревенского батюшки. Он жил бездетным, вдвоем с женой, и всю любовь сосредоточил на скромном стяжании, — его интересовали не столько
сами по себе деньги, а главным образом процесс их приобретения,
как своего рода спорт.
Дело громадное и будет зависеть от тысячи случайностей, начиная с
самой жестокой конкуренции,
какая существует только в нашем водочном деле.
Обыкновенно по ночам обходил мельницу Емельян,
как холостой человек, или
сам Михей Зотыч.
Серафима даже заплакала от радости и бросилась к мужу на шею. Ее заветною мечтой было переехать в Заполье, и эта мечта осуществилась. Она даже не спросила, почему они переезжают,
как все здесь останется, — только бы уехать из деревни. Городская жизнь рисовалась ей в
самых радужных красках.
Что-то такое горячее прилило к
самому сердцу Галактиона, ему вдруг захотелось веселиться и называть хозяйку тоже Пашенькой,
как Голяшкин, но в
самый интересный момент опять появился старичок с утиным носом и помешал.
Галактион слушал эту странную исповедь и сознавал, что Харитина права. Да, он отнесся к ней по-звериному и,
как настоящий зверь, схватил ее давеча. Ему сделалось ужасно совестно. Женатый человек, у
самого две дочери на руках, и вдруг кто-нибудь будет так-то по-звериному хватать его Милочку… У Галактиона даже пошла дрожь по спине при одной мысли о такой возможности. А чем же Харитина хуже других? Дома не у чего было жить, вот и выскочила замуж за первого встречного. Всегда так бывает.
А между тем в тот же день Галактиону был прислан целый ворох всевозможных торговых книг для проверки. Одной этой работы хватило бы на месяц. Затем предстояла сложная поверка наличности с поездками в разные концы уезда. Обрадовавшийся первой работе Галактион схватился за дело с медвежьим усердием и просиживал над ним ночи. Это усердие не по разуму встревожило
самого Мышникова. Он под каким-то предлогом затащил к себе Галактиона и за стаканом чая,
как бы между прочим, заметил...
— Да, дело совершенно верное, — тянул Мышников. — И даже очень глупое… А у Прасковьи Ивановны свой отдельный капитал. Притом дни
самого Бубнова уже сочтены… Мне говорил доктор… ну, этот сахар,
как его… Кочетов. Он тут что-то этакое вообще… Да, нам положительно некуда так торопиться.
Сам-то вот прожил век по старинке, а дочери уж
как будто и не приходится.
Дело вышло как-то
само собой. Повадился к Луковникову ездить Ечкин. Очень он не нравился старику, но, нечего делать, принимал его скрепя сердце. Сначала Ечкин бывал только наверху, в парадной половине, а потом пробрался и в жилые комнаты. Да ведь
как пробрался: приезжает Луковников из думы обедать, а у него в кабинете сидит Ечкин и с Устенькой разговаривает.
— По необходимости, Тарас Семеныч, по необходимости… А
сам я больше всего простоту люблю. Отдохнул у вас… Вот и с Устенькой вашей познакомился.
Какая милая девочка!
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так…
Сами вы можете жить,
как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Ах,
какой вы, Тарас Семеныч! Стабровский делец — одно, а Стабровский семейный человек, отец — совсем другое. Да вот
сами увидите, когда поближе познакомитесь. Вы лучше спросите меня: я-то о чем хлопочу и беспокоюсь? А уж такая натура: вижу, девочка растет без присмотру, и меня это мучит. Впрочем,
как знаете.
Тарасу Семенычу было и совестно, что англичанка все распотрошила, а с другой стороны, и понравилось, что миллионер Стабровский с таким вниманием пересмотрел даже белье Устеньки. Очень уж он любит детей, хоть и поляк.
Сам Тарас Семеныч редко заглядывал в детскую, а
какое белье у Устеньки — и совсем не знал. Что нянька сделает, то и хорошо. Все дело чуть не испортила
сама Устенька, потому что под конец обыска она горько расплакалась. Стабровский усадил ее к себе на колени и ласково принялся утешать.
— Конечно, конечно… Виноват, у вас является
сам собой вопрос, для чего я хлопочу? Очень просто. Мне не хочется, чтобы моя дочь росла в одиночестве. У детей свой маленький мир, свои маленькие интересы, радости и огорчения. По возрасту наши девочки
как раз подходят, потом они будут дополнять одна другую,
как представительницы племенных разновидностей.
Впоследствии
сам Тарас Семеныч удивлялся,
как он мог решиться на такой важный шаг и
как вообще мог позволить совершенно посторонним людям вмешиваться в свою интимную жизнь.
Свидетелями этой сцены были Анфуса Гавриловна, Харитон Артемьич и Агния. Галактион чувствовал только,
как вся кровь бросилась ему в голову и он начинает терять самообладание. Очевидно, кто-то постарался и насплетничал про него Серафиме. Во всяком случае, положение было не из красивых, особенно в тестевом доме.
Сама Серафима показалась теперь ему такою некрасивой и старой. Ей совсем было не к лицу сердиться. Вот Харитина, так та делалась в минуту гнева еще красивее, она даже плакала красиво.
Как бы он удивился, если б узнал, что писала
сама Харитина!
— Ведь она не говорит, что вы ее целовали. Ах,
какой вы скрытный! Ну, уж я вам, так и быть,
сама скажу: очень вам нравится Харитина. Конечно, родня, немножко совестно.
В течение целых пятнадцати лет все художества сходили Полуянову с рук вполне благополучно, а робкие проявления протеста заканчивались тем, что жалобщики и обиженные должны были выкупать свою строптивость новою данью. Одним словом, все привыкли к художествам Полуянова, считая их неизбежным злом,
как градобитие, а
сам Полуянов привык к этому оригинальному режиму еще больше. Но с последним казусом вышла большая заминка. Нужно же было сибирскому исправнику наскочить на упрямого сибирского попа.
Хотя Харитон Артемьич и предупредил зятя относительно Булыгиных, а
сам не утерпел и под пьяную руку все разболтал в клубе. Очень уж ловкий анекдот выходил. Это происшествие облетело целый город,
как молния. Очень уж постарался Илья Фирсыч. Купцы хохотали доупаду. А тут еще суслонский поп ходит по гостиному двору и рассказывает,
как Полуянов морозит у него на погребе скоропостижное девичье тело.
Странно, что все эти переговоры и пересуды не доходили только до
самого Полуянова. Он, заручившись благодарностью Шахмы, вел теперь сильную игру в клубе. На беду, ему везло счастье,
как никогда. Игра шла в клубе в двух комнатах старинного мезонина. Полуянов заложил
сам банк в три тысячи и метал. Понтировали Стабровский, Ечкин, Огибенин и Шахма. В числе публики находились Мышников и доктор Кочетов. Игра шла крупная, и Полуянов загребал куши один за другим.
— Э, вздор! — успокаивал Штофф. — Черт дернул Илюшку связаться с попом. Вот теперь и расхлебывай… Слышал, Шахма-то
как отличился у следователя? Все начистоту ляпнул. Ведь все равно не получит своих пять тысяч, толстый дурак… Ну, и молчал бы, а то только
самого себя осрамил.
Галактион был бледен и смотрел на нее остановившимися глазами, тяжело переводя дух. «Ах,
какой он милый! — восхищалась Прасковья Ивановна,
сама деспот в душе. — Это какой-то тигр, а не мужчина!»
Она дошла до того, что принялась тосковать о муже и даже плакала. И добрый-то он, и любил ее, и напрасно за других страдает. Галактиону приходилось теперь частенько ездить с ней в острог на свидания с Полуяновым, и он поневоле делался свидетелем
самых нежных супружеских сцен, причем Полуянов плакал,
как ребенок.
И еще она же
сама желала переехать в город, чтобы здесь веселиться и жить,
как все другие живут.
Взглянув на него, Галактион так и обомлел: это был тот
самый старик, черный,
как жук, которого он тогда встретил в Кунаре у двоедана Спиридона.