Неточные совпадения
Писарь сделал Вахрушке выразительный знак,
и неизвестный человек исчез в дверях волости. Мужики все время стояли без шапок, даже когда дроги исчезли, подняв облако пыли. Они постояли
еще несколько времени, погалдели
и разбрелись по домам, благо уже солнце закатилось
и с реки потянуло сыростью. Кое-где в избах мелькали огоньки. С ревом
и блеяньем прошло стадо, возвращавшееся с поля. Трудовой крестьянский день кончался.
К своему богатству Замараев прибавил
еще женино приданое
и жил теперь в Суслоне князь князем.
Темная крестьянская масса всколыхнулась почти на расстоянии всего уезда,
и волнение особенно сильно отразилось в Суслоне, где толпа мужиков поймала молодого
еще тогда писаря Замараева
и на веревке повела топить к Ключевой как главного виновника всей беды, потому что писаря
и попы скрыли настоящий царский указ.
У Лиодора мелькнула мысль: пусть Храпун утешит старичонку. Он молча передал ему повод
и сделал знак Никите выпустить чумбур. Все разом бросились в стороны. Посреди двора остались лошадь
и бродяга. Старик отпустил повод, смело подошел к лошади, потрепал ее по шее, растянул душивший ее чумбур,
еще раз потрепал
и спокойно пошел вперед, а лошадь покорно пошла за ним, точно за настоящим хозяином. Подведя успокоенного Храпуна к террасе, бродяга проговорил...
Я
еще чуть не задавила его: он в окошке-то, значит, прилег на подоконник, а я забыла о нем, да тоже хотела поглядеть на двор-то, да на него
и навалилась всем туловом.
Гость охотно исполнил это желание
и накрыл свои пожитки шляпой. В своей синей рубахе, понитке
и котах он походил не то на богомольца, не то на бродягу,
и хозяин
еще раз пожал плечами, оглядывая его с ног до головы. Юродивый какой-то.
Еще и сейчас с меня приданое свое справляет
и даже судом грозил.
Когда хозяйка налила гостю тарелку щей, он сделал смешное лицо
и сказал
еще смешнее...
— Стрела, а не девка! —
еще больше некстати похвалил ее захмелевший домовладыка. — Вот посмотри, Михей Зотыч, она
и мне ложку деревянную приволокет: знает мой карахтер.
Еще не успеешь подумать, а она уж сделала.
Взглянув на мать, она поняла, какую глупость сделала,
и раскраснелась
еще сильнее —
и стала
еще красивее.
Одним словом, Анфуса Гавриловна оказалась настоящим полководцем, хотя гость уже давно про себя прикинул в уме всех трех сестер: младшая хоть
и взяла
и красотой
и удалью, а
еще невитое сено, икона
и лопата из нее будет; средняя в самый раз, да только ленива, а растолстеет — рожать будет трудно; старшая, пожалуй, подходящее всех будет, хоть
и жидковата из себя
и модничает лишнее.
Вспыхнувшая пьяная энергия сразу сменилась слезливым настроением,
и Харитон Артемьич принялся жаловаться на сына Лиодора, который от рук отбился
и на него, отца, бросился как-то с ножом. Потом он повторил начатый
еще давеча разговор о зятьях.
Трех дочерей отдал замуж, а доведись —
и пообедать ни у одного зятя не пообедаешь: у писаря мне низко обедать, Пашка Булыгин
еще побьет, а немец мой сам глядит, где бы пообедать.
Ко всему этому нужно прибавить
еще одно благоприятное условие, именно, что ни Зауралье, населенное наполовину башкирами, наполовину государственными крестьянами, ни степь, ни казачьи земли совсем не знали крепостного права,
и экономическая жизнь громадного края шла
и развивалась вполне естественным путем, минуя всякую опеку
и вмешательство.
Церквей было не особенно много — зеленый собор в честь сибирского святого Прокопия, память которого празднуется всею Сибирью 8 июля, затем
еще три церкви,
и только.
Прочухавшийся приказчик
еще раз смерил странного человека с ног до головы, что-то сообразил
и крикнул подрушного. Откуда-то из-за мешков с мукой выскочил молодец, выслушал приказ
и полетел с докладом к хозяину. Через минуту он вернулся
и объявил, что сам придет сейчас. Действительно, послышались тяжелые шаги,
и в лавку заднею дверью вошел высокий седой старик в котиковом картузе. Он посмотрел на странного человека через старинные серебряные очки
и проговорил не торопясь...
Старик приподнял голову,
еще раз внимательно рассмотрел мудреного человека
и с прежним спокойствием проговорил...
—
Еще бы, из старинного рода Анфуса-то Гавриловна. В свойстве мы с ней, хотя
и небольшая родня.
Были
еще две маленьких комнаты, в одной из которых стояла кровать хозяина
и несгораемый шкаф, а в другой жила дочь Устинька с старухой нянькой.
— А уж это как бог приведет… Вот
еще как мои-то помощники. Емельян-то, значит, большак, из воли не выходит, а на Галактиона как будто
и не надеюсь. Мудреный он у меня.
— Особенное тут дело выходит, Тарас Семеныч. Да… Не спросился Емельян-то, видно, родителя. Грех тут большой вышел… Там
еще, на заводе, познакомился он с одною девицей… Ну, а она не нашей веры,
и жениться ему нельзя, потому как или ему в православные идти, или ей в девках сидеть. Так это самое дело
и затянулось: ни взад ни вперед.
Старик Колобов зажился в Заполье. Он точно обыскивал весь город. Все-то ему нужно было видеть, со всеми поговорить, везде побывать. Сначала все дивились чудному старику, а потом привыкли. Город нравился Колобову, а
еще больше нравилась река Ключевая. По утрам он почти каждый день уходил купаться, а потом садился на бережок
и проводил целые часы в каком-то созерцательном настроении. Ах, хороша река, настоящая кормилица.
Ключевая впадала с левой стороны, огибая отлогий мыс, известный под названием Городища, потому что на нем
еще сохранились следы старых земляных валов
и глубоких рвов.
— А
еще то, родитель, что ту же бы девушку взять да самому, так оно, пожалуй,
и лучше бы было. Это я так, к слову… А вообще Серафима Харитоновна девица вполне правильная.
Михей Зотыч ужасно волновался
и несколько раз ссылался на покойную жену, которая
еще не так бы поступила с ослушниками отцовской воли.
А тут
еще наехали разные тетки, свояченицы
и дальние родственницы,
и каждая чем-нибудь расстраивала.
— Ну, капитал дело наживное, — спорила другая тетка, — не с деньгами жить… А вот карахтером-то ежели в тятеньку родимого женишок издастся, так уж оно не того… Михей-то Зотыч, сказывают, двух жен в гроб заколотил. Аспид настоящий, а не человек. Да
еще сказывают, что у Галактиона-то Михеича уж была своя невеста на примете, любовным делом, ну, вот старик-то
и торопит, чтобы огласки какой не вышло.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо знала цену этим расстройным свадебным речам. Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого
и не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же
еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять
и была совершенно счастлива.
В Заполье
еще сохранились старинные свадебные обряды, хотя они
и перемешались с новыми модными обычаями.
Мне идти к родному батюшке!.. — у жениха вдруг упало сердце, точно он делал что-то нехорошее
и кого-то обманывал, у него даже мелькнула мысль, что ведь можно
еще отказаться, время не ушло, а впереди целая жизнь с нелюбимой женой.
Еще деды вели здесь торговлю
и завязывали первые узлы.
Полуянов значительно оживил свадебное торжество. Он отлично пел,
еще лучше плясал
и вообще был везде душой компании. Скучавшие девушки сразу ожили,
и веселье полилось широкою рекой, так что стоном стон стоял. На улице собиралась целая толпа любопытных, желавшая хоть издали послушать, как тешится Илья Фирсыч. С женихом он сейчас же перешел на «ты»
и несколько раз принимался целовать его без всякой видимой причины.
Но Полуянов всех успокоил. Он знал обоих
еще по своей службе в Томске, где пировал на свадьбе Май-Стабровского. Эта свадьба едва не закончилась катастрофой. Когда молодых после венца усадили в коляску, лошади чего-то испугались
и понесли. Плохо пришлось бы молодым, если бы не выручил Полуянов: он бросился к взбесившимся лошадям
и остановил их на всем скаку, причем у него пострадал только казенный мундир.
Слухи о новой мельнице в Прорыве разошлись по всей Ключевой
и подняли на ноги всех старых мельников, работавших на своих раструсочных мельницах. Положим, новая мельница будет молоть крупчатку, а все-таки страшно. Это была
еще первая крупчатка на Ключевой,
и все инстинктивно чего-то боялись.
Но все эти сомнения
и недосказанные мысли разрешились сами собой, когда Серафима, краснея
и заикаясь, призналась, что она беременна. Муж посмотрел на нее непонимающими глазами, а потом так хорошо
и любовно обнял
и горячо поцеловал…
еще в первый раз поцеловал.
— Вот
и вышел дурачок, а
еще солдат: жалованье по жалованью. Что заслужишь, то
и получишь.
Молод
еще и ничего не понимает, да
и яйца курицу не учат.
Так хозяйство ставилось
еще отцами
и дедами, отнимавшими благодатный край у неумытой орды.
— А почему земля все? Потому, что она дает хлеб насущный… Поднялся хлебец в цене на пятачок — красный товар у купцов встал,
еще на пятачок — бакалея разная остановилась, а
еще на пятачок —
и все остальное село. Никому не нужно ни твоей фабрики, ни твоего завода, ни твоей машины… Все от хлебца-батюшки. Урожай — девки, как блохи, замуж поскакали, неурожай — посиживай у окошечка да поглядывай на голодных женихов. Так я говорю, дурашка?
Народ
еще не «испотачился»
и жил по-божески.
Он прикинул
еще раньше центральное положение, какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, — со всех сторон близко,
и хлеб сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй,
и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза —
и конец. Вот этого-то он
и не сказал тогда старику Луковникову.
Когда исправничий экипаж покатил дальше, Вахрушка снял шапку
и перекрестился. Он
еще долго потом оглядывался
и встряхивал головой. С этого момента он проникся безграничным удивлением к смелости Михея Зотыча: уж если исправника Полуянова не испугался, так чего же ему бояться больше?
Приехал
и третий брат, Симон, совсем
еще молодой человек, состоявший в семье на положении мальчика.
Доставалось на орехи
и «полуштофову тестю», то есть Харитону Артемьичу. Он первый призрел голого немца, да
еще дочь за него замуж выдал. Вот теперь все
и расхлебывай. Да
и другой зять, Галактион, тоже хорош: всем мельникам запер ход, да
еще рынок увел к себе в Суслон.
Штофф только улыбнулся. Он никогда не оскорблялся
и славился своим хладнокровием. Его
еще никто не мог вывести из себя, хотя случаев для этого было достаточно. Михей Зотыч от всей души возненавидел этого увертливого немца
и считал его главною причиной всех грядущих зол.
Старшему сыну Серафимы было уже четыре года, его звали Сережей. За ним следовали
еще две девочки-погодки, то есть родившиеся через год одна после другой. Старшую звали Милочкой, младшую Катей. Как Серафима ни любила мужа, но трехлетняя, почти без перерыва, беременность возмутила
и ее.
— Вторую мельницу строить не буду, — твердо ответил Галактион. — Будет с вас
и одной. Да
и дело не стоящее. Вон запольские купцы три мельницы-крупчатки строят, потом Шахма затевает, — будете не зерно молоть, а друг друга есть. Верно говорю… Лет пять
еще поработаешь, а потом хоть замок весь на свою крупчатку. Вот сам увидишь.
Вечером, когда уже подали самовар, неожиданно приехала Харитина. Она вошла, не раздеваясь, прямо в столовую, чтобы показать матери новый воротник. Галактион давно уже не видал ее
и теперь был поражен. Харитина сделалась
еще красивее, а в лице ее появилось такое уверенное, почти нахальное выражение.
Отправляясь в первый раз с визитом к своему другу Штоффу, Галактион испытывал тяжелое чувство. Ему
еще не случалось фигурировать в роли просителя,
и он испытывал большое смущение. А вдруг Штофф сделает вид, что не помнит своих разговоров на мельнице? Все может быть.
Было часов одиннадцать,
и Евлампия Харитоновна
еще спала, чему Галактион был рад. Он не любил эту модницу больше всех сестер. Такая противная бабенка,
и ее мог выносить только один Штофф.