Неточные совпадения
— Бурачок?.. А
это хитрая штука. Секрет… Он, бурачок-то, меня
из неволи выкупил.
Все четверо начинают гонять пугливого иноходца на корде, но он постоянно срывает и затягивает повод. Кончается
это представление тем, что иноходец останавливается, храпит и затягивает шею до того, что
из ноздрей показывается кровь.
Это был тот самый бродяга, который убежал
из суслонского волостного правления. Нахлобучив свою валеную шляпу на самые глаза, он вышел на двор. На террасе в
это время показались три разодетых барышни. Они что-то кричали старику в халате, взвизгивали и прятались одна за другую, точно взбесившаяся лошадь могла прыгнуть к ним на террасу.
Это простое приветливое слово сразу ободрило Анфусу Гавриловну, и она посмотрела на гостя, как на своего домашнего человека, который сору
из избы не вынесет. И так у него все просто, по-хорошему. Старик полюбился ей сразу.
Все
эти купеческие дома строились по одному плану: верх составлял парадную половину, пустовавшую от одних именин до других, а нижний этаж делился на две половины,
из которых в одной помещался мучной лабаз, а в другой ютилась вся купеческая семья.
Старик шел не торопясь. Он читал вывески, пока не нашел то, что ему нужно. На большом каменном доме он нашел громадную синюю вывеску, гласившую большими золотыми буквами: «Хлебная торговля Т.С.Луковникова».
Это и было ему нужно. В лавке дремал благообразный старый приказчик. Подняв голову, когда вошел странник, он машинально взял
из деревянной чашки на прилавке копеечку и, подавая, сказал...
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь за настоящие»… Ну, я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы
этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и
из мучников всякие. А только деньги дело наживное: как пришли так и ушли. Чего же
это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— Пустяки
это все… Чай — злак божий и создан он на потребу человеку. А потом, не сквернит человека входящее во уста, а исходящее
из уст… Эй, Матрена!
— А уж
это как бог приведет… Вот еще как мои-то помощники. Емельян-то, значит, большак,
из воли не выходит, а на Галактиона как будто и не надеюсь. Мудреный он у меня.
Эта сцена более всего отозвалась на молчавшем Емельяне. Большак понимал, что
это он виноват, что отец самовольно хочет женить Галактиона на немилой, как делывалось в старину. Боится старик, чтобы Галактион не выкинул такую же штуку, как он, Емельян. Вот и торопится… Совестно стало большаку, что из-за него заедают чужой век. И что
это накатилось на старика? А Галактион выдержал до конца и ничем не выдал своего настроения.
Анфуса Гавриловна все
это слышала
из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо знала цену
этим расстройным свадебным речам. Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого и не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять и была совершенно счастлива.
— Ну,
этот из молодых да ранний! Пожалуй, другим-то зятьям и пикнуть не даст.
Из всей
этой малыгинской родни и сборных гостей Галактиону ближе всех пришелся по душе будущий родственник, немец Штофф.
Это был небольшого роста господин, немного припадавший на левую ногу. Лицо у немца было совсем русское и даже обросло по-русски какою-то мочальною бороденкой. Знакомство состоялось как-то сразу, и будущие зятья полюбились друг другу.
Это были купцы
из глухих пограничных степных городков.
Этот потешный немец сделался жертвой знаменитого запольского исправника Полуянова, только что вернувшегося
из уезда.
Это был плечистый, среднего роста мужчина, с каким-то дубленым загаром энергичного лица, — он выбился в исправники
из знаменитых сибирских фельдъегерей.
— Ну,
этот из молодых, да ранний, — задумчиво говорил писарь, укладываясь на кровать с женой. — Далеко пойдет.
— Во-первых, родитель, у Ермилыча мельница-раструска и воды требует вдвое меньше, а потом Ермилыч вечно судится с чураковскими мужиками из-за подтопов. Нам
это не рука. Здешний народ бедовый, не вдруг уломаешь. В Прорыве вода идет трубой, только косою плотиной ее поджать.
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион сделался совершенно другим человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг.
Это была серьезная борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на то, что Галактион начал относиться к нему свысока, как к младенцу, — выслушает
из вежливости, а потом все сделает по-своему.
Эта дикая сцена была прекращена появлением Вахрушки, который успел вернуться
из Суслона со спиртом.
В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому, что желала хотя
этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал
этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
Штофф только улыбнулся. Он никогда не оскорблялся и славился своим хладнокровием. Его еще никто не мог вывести
из себя, хотя случаев для
этого было достаточно. Михей Зотыч от всей души возненавидел
этого увертливого немца и считал его главною причиной всех грядущих зол.
Серафима даже заплакала от радости и бросилась к мужу на шею. Ее заветною мечтой было переехать в Заполье, и
эта мечта осуществилась. Она даже не спросила, почему они переезжают, как все здесь останется, — только бы уехать
из деревни. Городская жизнь рисовалась ей в самых радужных красках.
Эти разговоры кончались обыкновенно тем, что доктор выходил
из себя и начинал ругать Мышникова, а если был трезв, то брал шапку и уходил. Прасковья Ивановна провожала его улыбавшимися глазами и только качала своею белокурою головкой.
Не может
этого и быть, чтобы «
из жидов».
— А между тем обидно, Тарас Семеныч. Поставьте себя на мое место. Ведь еврей такой же человек. Среди евреев есть и дураки и хорошие люди. Одним словом, предрассудок. А что верно, так
это то, что мы люди рабочие и
из ничего создаем капиталы. Опять-таки: никто не мешает работать другим. А если вы не хотите брать богатства, которое лежит вот тут, под носом… Упорно не хотите. И средства есть и энергия, а только не хотите.
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал
из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас
это удивляет? А между тем
это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
Свидетелями
этой сцены были Анфуса Гавриловна, Харитон Артемьич и Агния. Галактион чувствовал только, как вся кровь бросилась ему в голову и он начинает терять самообладание. Очевидно, кто-то постарался и насплетничал про него Серафиме. Во всяком случае, положение было не
из красивых, особенно в тестевом доме. Сама Серафима показалась теперь ему такою некрасивой и старой. Ей совсем было не к лицу сердиться. Вот Харитина, так та делалась в минуту гнева еще красивее, она даже плакала красиво.
Результат
этой сцены был один: во что бы то ни стало выбраться как можно скорее
из тестева дома.
Этого было достаточно, чтобы Харитина вышла
из себя и обрушилась на него целым градом попреков.
— Дурак! Из-за тебя я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и вышла. Она меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты был настоящий мужчина, так ты приехал бы ко мне в тот же день и прощения попросил. Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну,
это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь. Помирись с женой… Слышишь? А когда помиришься, приезжай мне сказать.
Как
это ни странно, но до известной степени Полуянов был прав. Да, он принимал благодарности, а что было бы, если б он все правонарушения и казусы выводил на свежую воду? Ведь за каждым что-нибудь было, а он все прикрывал и не выносил сору
из избы. Взять хоть ту же скоропостижную девку, которая лежит у попа на погребе: она
из Кунары, и есть подозрение, что
это работа Лиодорки Малыгина и Пашки Булыгина. Всех можно закрутить так, что ни папы, ни мамы не скажут.
Появилась даже в столичных газетах длинная корреспонденция о деле Полуянова, причем неизвестный корреспондент намекал, что
это дело служит только к целому ряду других, которые Полуянов покрывал «
из благодарности».
— Ведь вы только представьте себе, господа, — кричал Штофф, — мы поднимаем целый край. Мертвые капиталы получают движение, возрождается несуществовавшая в крае промышленность, торговля оживляется, земледелие процветает. Одним словом,
это…
это…
это — воскресение
из мертвых!
Вечером поздно Серафима получила записку мужа, что он по неотложному делу должен уехать
из Заполья дня на два.
Это еще было в первый раз, что Галактион не зашел проститься даже с детьми. Женское сердце почуяло какую-то неминуемую беду, и первая мысль у Серафимы была о сестре Харитине. Там Галактион, и негде ему больше быть… Дети спали. Серафима накинула шубку и пешком отправилась к полуяновской квартире. Там еще был свет, и Серафима видела в окно, что сестра сидит у лампы с Агнией. Незачем было и заходить.
Писарь сумрачно согласился. Он вообще был не в духе. Они поехали верхами. Поповский покос был сейчас за Шеинскою курьей, где шли заливные луга. Под Суслоном
это было одно
из самых красивых мест, и суслонские мужики смотрели на поповские луга с завистью. С высокого правого берега, точно браною зеленою скатертью, развертывалась широкая картина. Сейчас она была оживлена сотнями косцов, двигавшихся стройною ратью. Ермилыч невольно залюбовался и со вздохом проговорил...
Для Ермилыча было много непонятного в
этих странных речах, хотя он и привык подчиняться авторитету суслонского писаря и верил ему просто
из вежливости. Разве можно не поверить этакому-то человеку, который всякий закон может рассудить?
Солнце еще не село, когда помочане веселою гурьбой тронулись с покоса.
Это было целое войско, а закинутые на плечи косы блестели, как штыки. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил, и она полилась, как река, выступившая в половодье
из своих берегов. Суслонцы всегда возвращались с помочей с песнями, — так уж велось исстари.
— Эх, хорошо! — вслух думал писарь, приглядывая поемный луг из-под руки. — Неужто же они и
это слопают?
«Ах, проклятые бабы! — начал сердиться писарь. —
Это им поп Макар навозит новостей
из Заполья, да пьяный Карла болтает. Этакое зелье
эти самые бабы! До всего-то им дело».
— Прежде смерти никто не помрет, — ответил
из угла старец, которого Галактион сейчас только заметил. — А касаемо грехов,
это ты верно, Михей Зотыч. Пора мир-то бросать, а о душе тягчать.
Когда Харитон Артемьич вышел с террасы, наступила самая томительная пауза, показавшаяся Галактиону вечностью. Анфуса Гавриловна присела к столу и тихо заплакала.
Это было самое худшее, что только можно было придумать. У Галактиона даже заныло под ложечкой и вылетели
из головы все слова, какие он хотел сказать теще.
— Вы-то как знаете, Галактион Михеич, а я не согласен, что касаемо подсудимой скамьи. Уж вы меня извините, а я не согласен. Так и Прасковье Ивановне скажу. Конечно, вы во-время
из дела ушли, и вам все равно… да-с. Что касаемо опять подсудимой скамьи, так от сумы да от тюрьмы не отказывайся.
Это вы правильно. А Прасковья Ивановна говорит…
Этот визит все-таки обеспокоил Галактиона. Дыму без огня не бывает. По городу благодаря полуяновскому делу ходили всевозможные слухи о разных других назревавших делах, а в том числе и о бубновской опеке. Как на беду, и всеведущий Штофф куда-то провалился. Впрочем, он скоро вернулся
из какой-то таинственной поездки и приехал к Галактиону ночью, на огонек.
В зале делалось душно, особенно когда зажгли лампы. Свидетелям не было конца. Все самые тайные подвиги Полуянова выплывали на свет божий. Свидетельствовала крестьяне, мещане, мелкие и крупные купцы, какие-то бабы-торговки, — все
это были данники Полуянова, привыкшие ему платить
из года в год. Страница за страницей развертывалась картина бесконечного сибирского хищения. Многое Полуянов сам забыл и с удивлением говорил...
В самый разгар
этих матримониальных соображений вернулся
из суда доктор с известием об осуждении Полуянова. Харитина отнеслась к
этой новости почти равнодушно, что удивило даже Прасковью Ивановну.
На поверку оказалось, что Замараев действительно знал почти все, что делалось в Заполье, и мучился, что «новые народы» оберут всех и вся, — мучился не
из сожаления к тем, которых оберут, а только потому, что сам не мог принять деятельного участия в
этом обирании. Он знал даже подробности готовившегося похода Стабровского против других винокуров и по-своему одобрял.
Из Заполья Галактион уехал под впечатлением
этой корреспонденции.
— Отлично. Мне его до зарезу нужно. Полуянова засудили? Бубнов умер? Слышал… Все к лучшему в
этом лучшем
из миров, Галактион Михеич. А я, как видите, не унываю. Сто неудач — одна удача, и в
этом заключается вся высшая математика. Вот только времени не хватит. А вы синдикат устраивать едете?
Неугомонный человек исчез как метеор. Ечкин поражал Галактиона своею необыкновенной энергией, смелостью и уменьем выпутаться
из какого угодно положения. Сначала он относился к нему с некоторым предубеждением, как к жиду, но теперь
это детское чувство совершенно заслонялось другими соображениями. Вот как нужно жить на белом свете, вот как работать.