Неточные совпадения
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель моя, а не сын… Мы с Булыгиным на ножах, а он, слышь, к Булыгиным. Уж
я его, головореза, три раза проклинал и на смирение посылал в степь, и своими руками терзал — ничего не берет. У
других отцов сыновья — замена, а
мне нож вострый. Сколько
я денег за него переплатил!
— Одна мебель чего
мне стоила, — хвастался старик, хлопая рукой по дивану. — Вот за эту орехову плачено триста рубликов… Кругленькую копеечку стоило обзаведенье, а нельзя супротив
других ниже себя оказать. У нас в Заполье по-богатому все дома налажены, так оно и совестно свиньей быть.
— У нас между первой и второй не дышат, — объяснил он. — Это по-сибирски выходит. У нас все в Заполье не дураки выпить. Лишнее в
другой раз переложим, а в компании нельзя. Вот
я и стар, а компании не порчу… Все бросить собираюсь.
— А
я тебе гостинца привезу в
другой раз, — пробовал задобрить гость упрямившуюся маленькую хозяйку. — Любишь пряники?
— Думал
я, по осени сыграем свадьбу… По-хорошему, думал, все дельце пойдет. А теперь
другое… Да. Через две недели теперь свадьба будет.
— Ты у
меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!..
Я о нем же забочусь, а у него пароходы на уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел
меня. Ох, согрешил
я с вами: один умнее отца захотел быть и
другой туда же… Нет, шабаш! Будет веревки-то из
меня вить…
Я и тебя, Емельян, женю по пути. За один раз терпеть-то от вас. Для кого
я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы…
— Вы доброю волею за
меня идете, Серафима Харитоновна? Пожалуйста, не обижайтесь на
меня: может быть, у вас был кто-нибудь
другой на примете?
— Это, голубчик, гениальнейший человек, и
другого такого нет, не было и не будет. Да… Положим, он сейчас ничего не имеет и бриллианты поддельные, но
я отдал бы ему все, что имею. Стабровский тоже хорош, только это уж
другое: тех же щей, да пожиже клей. Они там, в Сибири, большие дела обделывали.
— Не любишь? забыл? — шептала она, отступая. —
Другую полюбил? А эта
другая рохля и плакса. Разве тебе такую было нужно жену? Ах, Галактион Михеич! А вот
я так не забыла, как ты на своей свадьбе смотрел на
меня… ничего не забыла. Сокол посмотрел, и нет девушки… и не стыдно
мне нисколько.
— Послушай, старичок, поговорим откровенно, — приставал Штофф. — Ты живой человек, и
я живой человек; ты хочешь кусочек хлеба с маслом, и
я тоже хочу… Так? И все
другие хотят, да не знают, как его взять.
— А
я понимаю одно:
я имею свою пользу и должен дать пользу
другим… Так?
— Нет,
я серьезно… Мы с ней сразу
друзьями сделались.
—
Я говорю к примеру… Мало ли есть
других дел, Тарас Семеныч? Только нужны люди и деньги… да.
— Вот что, Тарас Семеныч,
я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие
друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Ах, какой вы, Тарас Семеныч! Стабровский делец — одно, а Стабровский семейный человек, отец — совсем
другое. Да вот сами увидите, когда поближе познакомитесь. Вы лучше спросите
меня: я-то о чем хлопочу и беспокоюсь? А уж такая натура: вижу, девочка растет без присмотру, и
меня это мучит. Впрочем, как знаете.
— Конечно, конечно… Виноват, у вас является сам собой вопрос, для чего
я хлопочу? Очень просто.
Мне не хочется, чтобы моя дочь росла в одиночестве. У детей свой маленький мир, свои маленькие интересы, радости и огорчения. По возрасту наши девочки как раз подходят, потом они будут дополнять одна
другую, как представительницы племенных разновидностей.
— Вот здесь
я деловой человек, — объяснил Стабровский, показывая Луковникову свой кабинет. — Именно таким вы
меня знали до сих пор. Сюда ко
мне приходят люди, которые зависят от
меня и которые завидуют
мне, а вот
я вам покажу
другую половину дома, где
я самый маленький человек и сам нахожусь в зависимости от всех.
— Да ведь она
мне свояченица, Прасковья Ивановна, и замечать не приходится. Пусть уж
другие замечают.
— Да что
я с тобой буду делать? — взмолилась Харитина в отчаянии. — Да ты совсем глуп… ах, как ты глуп!.. Пашенька влюблена в Мышникова, как кошка, — понимаешь? А он ухаживает за
мной, — понимаешь? Вот она и придумала возбудить в нем ревность: дескать, посмотри, как
другие кавалеры ухаживают за
мной. Нет, ты глуп, Галактион, а
я считала тебя умнее.
— Ведь
я младенец сравнительно с
другими, — уверял он Галактиона, колотя себя в грудь. — Ну, брал… ну, что же из этого? Ведь по грошам брал, и даже стыдно вспоминать, а кругом воровали на сотни тысяч. Ах, если б
я только мог рассказать все!.. И все они правы, а
я вот сижу. Да это что… Моя песня спета. Будет, поцарствовал. Одного бы только желал, чтобы
меня выпустили на свободу всего на одну неделю: первым делом убил бы попа Макара, а вторым — Мышникова. Рядом бы и положил обоих.
—
Друг, тебя научили этому, во-первых, ваши старые бабы-начетчицы, — заговорил поп Макар, — а во-вторых, други,
мне некогда.
— Как это он
мне сказал про свой-то банк, значит, Ермилыч,
меня точно осенило. А возьму, напримерно,
я, да и открою ссудную кассу в Заполье, как ты полагаешь? Деньжонок у
меня скоплено тысяч за десять, вот рухлядишку побоку, — ну, близко к двадцати набежит. Есть
другие мелкие народы, которые прячут деньжонки по подпольям… да. Одним словом, оборочусь.
— Ах, какой ты! Со богатых-то вы все оберете, а нам уж голенькие остались. Только бы на ноги встать, вот главная причина. У тебя вон пароходы в башке плавают, а мы по сухому бережку с молитвой будем ходить. Только бы мало-мало в люди выбраться, чтобы перед
другими не стыдно было. Надоело уж под начальством сидеть, а при своем деле сам большой, сам маленький. Так
я говорю?
— А
я два места под мельницы арендовал, Галактион. Одно-то на Ключевой, пониже Ермилыча, а
другое — на притоке.
— Уж какая судьба выпадет. Вот вы гонялись за Харитиной, а попали на
меня. Значит, была одна судьба, а сейчас вам выходит
другая: от ворот поворот.
— Ну, милый зятек, как мы будем с тобой разговаривать? — бормотал он, размахивая рукой. — Оно тово… да… Наградил господь
меня зятьками, нечего сказать. Один в тюрьме сидит, от
другого жена убежала, третий… Настоящий альбом! Истинно благословил господь за родительские молитвы.
—
Мне почему-то кажется, что мы будем большими
друзьями, — проговорил однажды Стабровский, пытливо глядя на Галактиона. — Одним словом, вы будете нашим вполне.
— Вы хотите сказать, что это свинство? — поправил доктор. — Может быть, вы хотите к этому прибавить, что
я пьяница? И в том и в
другом случае вы будете правы, хотя…
Я еще выпью плутократского коньячку.
— И буду, всегда буду. Ведь человек, который обличает
других, уже тем самым как бы выгораживает себя и садится на отдельную полочку.
Я вас обличаю и сам же служу вам. Это напоминает собаку, которая гоняется за собственным хвостом.
— Вы уж как там знаете, а
я не могу, — упрямо повторял Полуянов на все увещания следователя. — Судите
меня одного, а
другие сами про себя знают… да. Моя песенка спета, зачем же лишний грех на душу брать? Относительно себя ничего не утаю.
— А знаешь, что
я тебе скажу, — заметил однажды Штофф, следивший за накипавшею враждой Мышникова и Галактиона, — ведь вы будете потом закадычными
друзьями… да.
— Да? Тем лучше, что
мне не нужно вам объяснять. Мы отлично понимаем
друг друга.
— Ах, сколько дела! — повторял он, не выпуская руки Галактиона из своих рук. — Вы
меня, господа, оттерли от банка, ну, да
я и не сержусь, — где наше не пропало? У
меня по горло
других дел. Скажите, Луковников дома?
— Это она с горя, маменька, — объясняла Харитина. — Ей до зла-горя нравился Мышников, а Мышников все за
мной ухаживал, — ну, она с горя и махнула за доктора. На, мил сердечный
друг, полюбуйся!
— Ну, мне-то не нужно…
Я так, к слову. А про
других слыхал, что начинают закладываться. Из наших же мельников есть такие, которые зарвутся свыше меры, а потом в банк.
— Поздравьте: мы все кончили, — весело проговорил он. — Да, все… Хорошо то, что хорошо кончается. А затем,
я приехал напомнить вам свое обещание…
Я вам открываю кредит в пятьдесят тысяч. Хоть в воду их бросьте. Сам
я не могу принять участия в вашем пароходном деле, потому что мой принцип — не разбрасываться. Надеюсь, что мы всегда останемся
друзьями.
— Как для чего? А не хочу дурой быть… Вот Серафима помрет, ты и женишься на
другой.
Я все обдумала вперед, и
меня не проведешь.
— Так, так… То-то нынче добрый народ пошел: все о
других заботятся, а себя забывают. Что же, дай бог… Посмотрел
я в Заполье на добрых людей… Хорошо. Дома понастроили новые, магазины с зеркальными окнами и все перезаложили в банк. Одни строят,
другие деньги на постройку дают — чего лучше? А тут еще: на, испей дешевой водочки… Только вот как с закуской будет? И ты тоже вот добрый у
меня уродился: чужого не жалеешь.
— А как вы полагаете, откуда деньги у Болеслава Брониславича? Сначала он был подрядчиком и морил рабочих, как мух, потом он начал спаивать мужиков, а сейчас разоряет целый край в обществе всех этих банковских воров. Честных денег нет, славяночка.
Я не обвиняю Стабровского: он не лучше и не хуже
других. Но не нужно закрывать себе глаза на окружающее нас зло. Хороша и литература, и наука, и музыка, — все это отлично, но мы этим никогда не закроем печальной действительности.
— И
я не лучше
других. Это еще не значит, что если
я плох, то
другие хороши. По крайней мере
я сознаю все и мучусь, и даже вот за вас мучусь, когда вы поймете все и поймете, какая ответственная и тяжелая вещь — жизнь.
— Нет, этого не будет, — с гордостью заявил Полуянов. — Прежде у
меня был один мундир, а теперь
другой… Вот в таком виде и заявлюсь в Заполье… да. Пусть все смотрят и любуются. Еще вопрос, кому стыдно-то будет… Был роскошен, а теперь сир, наг и странен.
— Чего
я боюсь? Всего боюсь, детки… Трудно прожить жизнь, особенно русской женщине. Вот
я и думаю о вас… что вас будет интересовать в жизни, с какими людьми вы встретитесь… Сейчас мы еще не поймем
друг друга.
— Ты у
меня теперь в том роде, как секретарь, — шутил старик, любуясь умною дочерью. — Право… Другие-то бабы ведь ровнешенько ничего не понимают, а тебе до всего дело. Еще вот погоди, с Харченкой на подсудимую скамью попадешь.
— Да, для себя… По пословице, и вор богу молится, только какая это молитва? Будем говорить пряменько, Галактион Михеич: нехорошо. Ведь
я знаю, зачем ты ко мне-то пришел… Сначала
я, грешным делом, подумал, что за деньгами, а потом и вижу, что совсем
другое.
— Ты вот что, Галактион Михеич, — заговорил Луковников совсем
другим тоном, точно старался сгладить молодую суровость дочери. —
Я знаю, что дела у тебя не совсем… Да и у кого они сейчас хороши? Все на волоске висим… Знаю, что Мышников тебя давит. А ты вот как сделай… да… Ступай к нему прямо на дом, объясни все начистоту и… одним словом, он тебе все и устроит.
— Да ты
мне не заговаривай зубов!
Мне ведь на свои глаза свидетелей не надо… Ежели ты в
других зятьев пойдешь, так ведь
я и на тебя управу найду.
Я, брат, теперь все равно, как медведь, которого из берлоги подняли.
— Ведь
я — святой человек, Илья Фирсыч, святой по терпению… Господи, чего только
я не терплю? Нет, кажется, такой глупости, которую не приходилось бы проделывать. И, ей-богу, не для себя хлопочу, а для
других…
— Вы понимаете, что если
я даю средства, то имею в виду воспользоваться известными правами, — предупреждал Мышников. — Просто под проценты
я денег не даю и не желаю быть ростовщиком.
Другое дело, если вы
мне выделите известный пай в предприятии. Повторяю:
я верю в это дело, хотя оно сейчас и дает только одни убытки.
— О нас не беспокойтесь, — с улыбкой ответила невеста. — Проживем не хуже
других. Счастье не от людей, а от бога. Может быть, вы против
меня, так скажите вперед. Время еще не ушло.
—
Я?
Я человек вежливый и давно уступил совершенство
другим. По-моему, даже обидно быть совершенным в обществе людей с недостатками… А впрочем, каждый глуп как раз настолько, насколько это нужно.