Неточные совпадения
Я
еще чуть
не задавила его: он в окошке-то, значит, прилег на подоконник, а я забыла о нем, да тоже хотела поглядеть на двор-то, да на него и навалилась
всем туловом.
— Вот это я люблю! — поддержал его хозяин. — Я сам, брат,
не люблю
все эти трень-брень, а
все бабы моду придумывают. Нет лучше закуски, как ржаная корочка с сольцой да
еще с огурчиком.
Ко
всему этому нужно прибавить
еще одно благоприятное условие, именно, что ни Зауралье, населенное наполовину башкирами, наполовину государственными крестьянами, ни степь, ни казачьи земли совсем
не знали крепостного права, и экономическая жизнь громадного края шла и развивалась вполне естественным путем, минуя всякую опеку и вмешательство.
В Заполье из дворян проживало человек десять,
не больше, да и те
все были наперечет, начиная с знаменитого исправника Полуянова и кончая приблудным русским немцем Штоффом, явившимся неизвестно откуда и
еще более неизвестно зачем.
Церквей было
не особенно много — зеленый собор в честь сибирского святого Прокопия, память которого празднуется
всею Сибирью 8 июля, затем
еще три церкви, и только.
Анфуса Гавриловна
все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо знала цену этим расстройным свадебным речам.
Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого и
не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же
еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять и была совершенно счастлива.
Но Полуянов
всех успокоил. Он знал обоих
еще по своей службе в Томске, где пировал на свадьбе Май-Стабровского. Эта свадьба едва
не закончилась катастрофой. Когда молодых после венца усадили в коляску, лошади чего-то испугались и понесли. Плохо пришлось бы молодым, если бы
не выручил Полуянов: он бросился к взбесившимся лошадям и остановил их на
всем скаку, причем у него пострадал только казенный мундир.
— А почему земля
все? Потому, что она дает хлеб насущный… Поднялся хлебец в цене на пятачок — красный товар у купцов встал,
еще на пятачок — бакалея разная остановилась, а
еще на пятачок — и
все остальное село. Никому
не нужно ни твоей фабрики, ни твоего завода, ни твоей машины…
Все от хлебца-батюшки. Урожай — девки, как блохи, замуж поскакали, неурожай — посиживай у окошечка да поглядывай на голодных женихов. Так я говорю, дурашка?
Он прикинул
еще раньше центральное положение, какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, — со
всех сторон близко, и хлеб сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза — и конец. Вот этого-то он и
не сказал тогда старику Луковникову.
Штофф только улыбнулся. Он никогда
не оскорблялся и славился своим хладнокровием. Его
еще никто
не мог вывести из себя, хотя случаев для этого было достаточно. Михей Зотыч от
всей души возненавидел этого увертливого немца и считал его главною причиной
всех грядущих зол.
— Вторую мельницу строить
не буду, — твердо ответил Галактион. — Будет с вас и одной. Да и дело
не стоящее. Вон запольские купцы три мельницы-крупчатки строят, потом Шахма затевает, — будете
не зерно молоть, а друг друга есть. Верно говорю… Лет пять
еще поработаешь, а потом хоть замок
весь на свою крупчатку. Вот сам увидишь.
Отправляясь в первый раз с визитом к своему другу Штоффу, Галактион испытывал тяжелое чувство. Ему
еще не случалось фигурировать в роли просителя, и он испытывал большое смущение. А вдруг Штофф сделает вид, что
не помнит своих разговоров на мельнице?
Все может быть.
Было часов одиннадцать, и Евлампия Харитоновна
еще спала, чему Галактион был рад. Он
не любил эту модницу больше
всех сестер. Такая противная бабенка, и ее мог выносить только один Штофф.
У Штоффа была уже своя выездная лошадь, на которой они и отправились в думу. Галактион опять начал испытывать смущение. С чего он-то едет в думу? Там
все свои соберутся, а он для
всех чужой. Оставалось положиться на опытность Штоффа. Новая дума помещалась рядом с полицией. Это было новое двухэтажное здание,
еще не оштукатуренное. У подъезда стояло несколько хозяйских экипажей.
— Слышал, батенька… как же! Вчера жена что-то такое рассказывала про тебя и
еще жаловалась, что шубы
не умеешь дамам подавать. Ничего, выучим… У нас, батенька,
все попросту. Живем одною семьей.
— Ха-ха! Мне нравится этот вежливый способ грабежа. Да…
Не только ограбят, но
еще спросят, с которого конца.
Все по закону, главное… Ах, милые люди!
Но и тут Ечкин купил упрямого старика, да
еще как ловко купил — со
всем потрохом. Лучше и
не бывает.
Свидетелями этой сцены были Анфуса Гавриловна, Харитон Артемьич и Агния. Галактион чувствовал только, как
вся кровь бросилась ему в голову и он начинает терять самообладание. Очевидно, кто-то постарался и насплетничал про него Серафиме. Во всяком случае, положение было
не из красивых, особенно в тестевом доме. Сама Серафима показалась теперь ему такою некрасивой и старой. Ей совсем было
не к лицу сердиться. Вот Харитина, так та делалась в минуту гнева
еще красивее, она даже плакала красиво.
Хотя Харитон Артемьич и предупредил зятя относительно Булыгиных, а сам
не утерпел и под пьяную руку
все разболтал в клубе. Очень уж ловкий анекдот выходил. Это происшествие облетело целый город, как молния. Очень уж постарался Илья Фирсыч. Купцы хохотали доупаду. А тут
еще суслонский поп ходит по гостиному двору и рассказывает, как Полуянов морозит у него на погребе скоропостижное девичье тело.
Поведение Прасковьи Ивановны положительно отталкивало Галактиона, тем более что ему решительно было
не до любовных утех. Достаточно было одного домашнего ада, а тут
еще приходится заботиться о сумасбродной Харитине. Она, например, ни за что
не хотела выезжать из своей квартиры, где
все было описано, кроме ее приданого.
— Ты бы то подумал, поп, — пенял писарь, — ну, пришлют нового исправника, а он будет
еще хуже. К этому-то уж мы
все привесились, вызнали всякую его повадку, а к новому-то
не будешь знать, с которой стороны и подойти. Этот нащечился, а новый-то приедет голенький да голодный, пока насосется.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал
не понимать, что делается кругом. Только и радости, что поговорит с писарем. Этот уж
все знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание
еще раз обругать попа Макара, заварившего такую кашу.
Всю округу поп замутил, и никто ничего
не знает, что дальше будет.
— Опять ты глуп… Раньше-то ты сам цену ставил на хлеб, а теперь будешь покупать по чужой цене. Понял теперь? Да
еще сейчас вам, мелкотравчатым мельникам, повадку дают, а после-то
всех в один узел завяжут… да… А ты сидишь да моргаешь… «Хорошо», говоришь. Уж на что лучше… да… Ну, да это пустяки, ежели сурьезно разобрать. Дураков учат и плакать
не велят… Похожи есть патреты. Вот как нашего брата выучат!
— Удивил!.. Ха-ха!.. Флегонт Васильич, отец родной, удивил! А я-то
всего беру сто на сто процентов… Меньше ни-ни! Дело полюбовное: хочешь —
не хочешь. Кто шубу принесет в заклад, кто телегу, кто снасть какую-нибудь… Деньги деньгами, да
еще отработай… И
еще благодарят. Понял?
Вообще, как ни поверни, — скверно. Придется
еще по волости отсчитываться за десять лет, — греха
не оберешься. Прежде-то
все сходило, как по маслу, а нынче
еще неизвестно, на кого попадешь. Вот то ли дело Ермилычу: сам большой, сам маленький, и никого знать
не хочет.
— Плохая наша ворожба, Флегонт Васильич. Михей-то Зотыч того, разнемогся, в лежку лежит. Того гляди, скапутится. А у меня та причина, что ежели он помрет, так жалованье мое
все пропадет. Денег-то я
еще и
не видывал от него, а уж второй год живу.
Вахрушка
не сказал главного: Михей Зотыч сам отправил его в Суслон, потому что ждал какого-то раскольничьего старца, а Вахрушка, пожалуй,
еще табачище свой запалит. Старику
все это казалось обидным, и он с горя отправился к попу Макару, благо помочь подвернулась. В самый раз дело подошло: и попадье подсобить и водочки с помочанами выпить. Конечно, неприятно было встречаться с писарем, но ничего
не поделаешь.
Все равно от писаря никуда
не уйдешь. Уж он на дне морском сыщет.
— Ты меня
не любишь, Илья Фирсыч, — говорила Харитина, краснея и опуская глаза; она, кажется, никогда
еще не была такою красивой, как сейчас. —
Все желают детей, а ты
не хочешь.
—
Не надо…
не надо… — шептала Харитина, закрывая лицо руками и защищаясь
всем своим молодым телом. — Ах, какой вы глупый, доктор! Ведь я
еще не жила… совсем
не жила! А я такая молодая, доктор! Оставьте меня, доктор! Какая я гадкая… Понимаете, я ненавижу себя!..
Всех ненавижу… вас…
— А вот и пустит. И
еще спасибо скажет, потому выйдет так, что я-то кругом чиста. Мало ли что про вдову наболтают, только ленивый
не скажет. Ну, а тут я сама объявлюсь, — ежели бы была виновата, так
не пошла бы к твоей мамыньке. Так я говорю?..
Всем будет хорошо… Да
еще что, подошлем к мамыньке сперва Серафиму.
Еще того лучше будет… И ей будет лучше: как будто промежду нас ничего и
не было… Поняла теперь?
—
Не понимаешь? Для других я лишенный прав и особенных преимуществ, а для тебя муж… да. Другие-то теперь радуются, что Полуянова лишили
всего, а сами-то
еще хуже Полуянова… Если бы
не этот проклятый поп, так я бы им показал. Да
еще погоди, доберусь!.. Конечно, меня сошлют, а я их оттуда добывать буду… хха! Они сейчас радуются, а потом я их
всех подберу.
— А вот увидите… Будьте смелее. Ведь девушка
еще ничего
не понимает,
всего стесняется, — понимаете?
Малыгинский дом волновался. Харитон Артемьич даже
не был пьян и принял гостей с озабоченною солидностью. Потом вышла сама Анфуса Гавриловна, тоже встревоженная и какая-то несчастная. Доктор понимал, как старушке тяжело было видеть в своем доме Прасковью Ивановну, и ему сделалось совестно. Последнее чувство
еще усилилось, когда к гостям вышла Агния, сделавшаяся
еще некрасивее от волнения. Она так неловко поклонилась и
все время старалась
не смотреть на жениха.
Как это
все легко делается: недавно
еще у него ничего
не было, а сейчас уже он зарабатывал столько, что
не мог даже мечтать раньше о подобном благополучии.
— Говоря откровенно, мне жаль этого старого дурака, —
еще раз заметил Стабровский, крутя усы. — И ничего
не поделаешь. Будем бить его же пятачком, а это самая беспощадная из
всех войн.
И это была совсем
не та Харитина, которую он видел у себя дома, и сам он был
не тот, каким его знали
все, — о! он
еще не начинал жить, а только готовился к чему-то и ради этого неизвестного работал за четверых и отказывал себе во
всем.
Еще раз в отцовском доме сошлись
все сестры. Даже пришла Серафима,
не показывавшаяся нигде.
Все ходили с опухшими от слез глазами. Сошлись и зятья. Самым деятельным оказался Замараев. Он взял на себя
все хлопоты, суетился, бегал и старался изо
всех сил.
Похороны были устроены самые пышные. Харитон Артемьич ничего
не жалел, и ему
все казалось, что бедно. Замараев терял голову, как устроить
еще пышнее. Кажется, уж
всего достаточно… Поминальный стол на полтораста персон, для нищей братии отведен
весь низ и людская, потом милостыня развозилась по
всему городу возами.
— Нет, брат, шалишь! Я сперва
еще всех на подсудимую скамью запячу! Жив
не хочу быть, пока
не оборудую этого самого дела!
— Ох, плохо будет, сватушка,
всем плохо!.. Ведь можно было бы жить, и
еще как можно, если бы
все не набросились строить мельницы. По Ключевой-то теперь стоном стон стоит… Так и рвут, так и рвут. Что только и будет!..
— Так, так… То-то нынче добрый народ пошел:
все о других заботятся, а себя забывают. Что же, дай бог… Посмотрел я в Заполье на добрых людей… Хорошо. Дома понастроили новые, магазины с зеркальными окнами и
все перезаложили в банк. Одни строят, другие деньги на постройку дают — чего лучше? А тут
еще: на, испей дешевой водочки… Только вот как с закуской будет? И ты тоже вот добрый у меня уродился: чужого
не жалеешь.
Стабровский очень был обрадован, когда «слявяночка» явилась обратно, счастливая своим молодым самопожертвованием. Даже Дидя, и та была рада, что Устенька опять будет с ней. Одним словом,
все устроилось как нельзя лучше, и «славяночка»
еще никогда
не чувствовала себя такою счастливой. Да, она уже была нужна, и эта мысль приводила ее в восторг. Затем она так любила
всю семью Стабровских, мисс Дудль,
всех. В этом именно доме она нашла то, чего ей
не могла дать даже отцовская любовь.
Больше
всего смущал Устеньку доктор Кочетов, который теперь бывал у Стабровских каждый день; он должен был изо дня в день незаметно следить за Дидей и вести самое подробное curriculum vitae. [жизнеописание (лат.).] Доктор обыкновенно приезжал к завтраку, а потом
еще вечером. Его визиты имели характер простого знакомства, и Дидя
не должна была подозревать их настоящей цели.
— И я
не лучше других. Это
еще не значит, что если я плох, то другие хороши. По крайней мере я сознаю
все и мучусь, и даже вот за вас мучусь, когда вы поймете
все и поймете, какая ответственная и тяжелая вещь — жизнь.
— Нет, этого
не будет, — с гордостью заявил Полуянов. — Прежде у меня был один мундир, а теперь другой… Вот в таком виде и заявлюсь в Заполье… да. Пусть
все смотрят и любуются.
Еще вопрос, кому стыдно-то будет… Был роскошен, а теперь сир, наг и странен.
— Уж так бы это было хорошо, Илья Фирсыч! Другого такого змея и
не найти, кажется. Он да
еще Галактион Колобов — два сапога пара. Немцы там, жиды да поляки — наплевать, — сегодня здесь насосались и отстали, а эти-то свои и никуда
не уйдут.
Всю округу корчат, как черти мокрою веревкой. Что дальше, то хуже. Вопль от них идет. Так и режут по живому мясу. Что у нас только делается, Илья Фирсыч! И что обидно:
все по закону, — комар носу
не подточит.
—
Еще как вспомнили-то. Прежде-то как
все у нас было просто. И начальство было простое.
Не в укор будь тебе сказано: брал ты, и много брал, а только за дело. А теперь
не знаешь, как и подступиться к исправнику: водки
не пьет, взяток
не берет, в карты
не играет. Обморок какой-то.
Все жаждали
еще раз посмотреть на Полуянова, но он так и
не показался.
— Чего я боюсь?
Всего боюсь, детки… Трудно прожить жизнь, особенно русской женщине. Вот я и думаю о вас… что вас будет интересовать в жизни, с какими людьми вы встретитесь… Сейчас мы
еще не поймем друг друга.