Неточные совпадения
— И то я их жалею, про
себя жалею. И Емельян-то уж в годах. Сам не маленький… Ну,
вижу, помутился он, тоскует… Ну, я ему раз и говорю: «Емельян, когда я помру, делай, как хочешь. Я с тебя воли не снимаю». Так и сказал. А при
себе не могу дозволить.
Впрочем, Галактион упорно отгонял от
себя все эти мысли. Так, глупость молодая, и больше ничего. Стерпится — слюбится. Иногда Серафима пробовала с ним заговаривать о серьезных делах, и он
видел только одно, что она ровно ничего не понимает. Старается подладиться к нему и не умеет.
Видела Серафима таких постылых жен и вперед рисовала
себе то неприглядное будущее, которое ее ожидало.
Он не чувствовал на
себе теперь жадного внимания толпы, а
видел только ее одну, цветущую, молодую, жизнерадостную, и понял то, что они навеки разлучены, и что все кончено, и что будут уже другие жить.
Галактиону стоило только подумать о Стабровском или Ечкине, которые ворочали миллионными делами, как он сейчас же
видел самого
себя таким маленьким и ничтожным.
Только раз Галактион
видел Стабровского вышибленным из своей рабочей колеи. Он сидел у
себя в кабинете за письменным столом и, закрыв лицо руками, глухо рыдал.
Это самоедство все разрасталось, и доктор инстинктивно начал сторониться даже людей, которые были расположены к нему вполне искренне, как Стабровский. Доктора вперед коробила мысль, что умный поляк все
видит, понимает и про
себя жалеет его. Именно вот это сожаление убивало доктора, поднимая в нем остаток мужской гордости.
И это была совсем не та Харитина, которую он
видел у
себя дома, и сам он был не тот, каким его знали все, — о! он еще не начинал жить, а только готовился к чему-то и ради этого неизвестного работал за четверых и отказывал
себе во всем.
Получалось в общем что-то ужасное, глупое и нелепое. В отчаянии доктор бежал к Стабровским, чтобы хоть издали
увидеть Устеньку, услышать ее голос, легкую походку, и опять ненавидел
себя за эти гимназические выходки. Она — такая чистая, светлая, а он — изношенный, захватанный, как позабытая бутылка с недопитою мадерой.
Итак, Вахрушка занимал ответственный пост. Раз утром, когда банковская «мельница» была в полном ходу, в переднюю вошел неизвестный ему человек. Одет он был по-купечеству, но держал
себя важно, и Вахрушка сразу понял, что это не из простых чертей, а важная птица. Незнакомец, покряхтывая, поднялся наверх и спросил, где можно
видеть Колобова.
Наконец, все было кончено. Покойница свезена на кладбище, поминки съедены, милостыня роздана, и в малыгинском доме водворилась мучительная пустота, какая бывает только после покойника. Сестры одна за другой наезжали проведать тятеньку, а Харитон Артемьич затворился у
себя в кабинете и никого не желал
видеть.
— Да, для
себя… По пословице, и вор богу молится, только какая это молитва? Будем говорить пряменько, Галактион Михеич: нехорошо. Ведь я знаю, зачем ты ко мне-то пришел… Сначала я, грешным делом, подумал, что за деньгами, а потом и
вижу, что совсем другое.
Полуянов долго не решался сделать окончательный выбор деятельности, пока дело не решилось само
собой. Раз он делал моцион перед обедом, — он приобретал благородные привычки, — и
увидел новую вывеску на новом доме: «Главное управление Запольской железной дороги». Полуянов остановился, протер глаза, еще раз перечитал вывеску и сказал всего одно слово...
Насколько сам Стабровский всем интересовался и всем увлекался, настолько Дидя оставалась безучастной и равнодушной ко всему. Отец утешал
себя тем, что все это результат ее болезненного состояния, и не хотел и не мог
видеть действительности. Дидя была представителем вырождавшейся семьи и не понимала отца. Она могла по целым месяцам ничего не делать, и ее интересы не выходили за черту собственного дома.
К
себе Нагибин не принимал и жил в обществе какой-то глухой старухи кухарки. Соседи
видели, как к нему приезжал несколько раз Ечкин, потом приходил Полуянов, и, наконец,
видели раз, как рано утром от Нагибина выходил Лиодор. Дальнейшие известия о Нагибине прекратились окончательно. Он перестал показываться даже на улице.
— Папа, я неспособна к этому чувству… да. Я знаю, что это бывает и что все девушки мечтают об этом, но, к сожалению, я решительно не способна к такому чувству. Назови это уродством, но ведь бывают люди глухие, хромые, слепые, вообще калеки. Значит, по аналогии, должны быть и нравственные калеки, у которых недостает самых законных чувств. Как
видишь, я совсем не желаю обманывать
себя. Ведь я тоже средний человек, папа… У меня ум перевешивает все, и я вперед отравлю всякое чувство.
— Я знаю, что вы меня не любите… да, — выговорила она, наконец, делая над
собой усилие, — и не пошли бы, если б я сама вас пригласила. А мне так нужно вас
видеть.
Именно в одно из таких утр, когда Вахрушка с мрачным видом сидел у
себя в швейцарской, к нему заявился Михей Зотыч, одетый странником, каким он его
видел в первый раз, когда в Суслоне засадил, по приказанию Замараева, в темную.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна
видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа //
Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про
себя ее прочел.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит
себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и
видит, что пора // Давно уж ехать со двора.