Неточные совпадения
— Нельзя, ангел мой, кровь застоялась… — добродушно оправдывается исправник, зажигая новую папиросу. — Ноги
совсем отсидел, да и кашель у меня анафемский, Лука Назарыч; точно западней запрет в горле,
не передохнешь. А табачку хватишь — и полегчает…
Фабрика была остановлена, и дымилась одна доменная печь, да на медном руднике высокая зеленая железная труба водокачки пускала густые клубы черного дыма. В общем движении
не принимал никакого участия один Кержацкий конец, — там было
совсем тихо, точно все вымерли. В Пеньковке уже слышались песни: оголтелые рудничные рабочие успели напиться по рудниковой поговорке: «кто празднику рад, тот до свету пьян».
— Верно… Это ты верно, Деян, этово-тово, — соглашался Тит Горбатый. — Надо порядок в дому, чтобы острастка…
Не надо баловать парней. Это ты верно, Деян… Слабый народ — хохлы, у них никаких порядков в дому
не полагается, а, значит, родители
совсем ни в грош. Вот Дорох с Терешкой же и разговаривает, этово-тово, заместо того, штобы взять орясину да Терешку орясиной.
— Нашли тоже и время прийти… — ворчала та, стараясь
не смотреть на Окулка. — Народу полный кабак, а они лезут… Ты, Окулко, одурел
совсем… Возьму вот, да всех в шею!.. Какой народ-то, поди уж к исправнику побежали.
Подбодренные смелостью старика, в дверях показались два-три человека с единственным заводским вором Мороком во главе. Они продолжали подталкивать дурачка Терешку, Парасковею-Пятницу и другого дурака, Марзака, высокого старика с лысою головою. Морок, плечистый мужик с окладистою бородой и темными глазами навыкате, слыл за отчаянную башку и
не боялся никого. С ним под руку ворвался в кабак
совсем пьяный Терешка-казак.
Даже «красная шапка»
не производила такого панического ужаса: бабы выли и ревели над Петькой хуже, чем если бы его живого закапывали в землю, —
совсем несмысленый еще мальчонко, а бритоусы и табашники обасурманят его.
— Та будь ласкова, разговори своего-то старика, — уговаривала Ганна со слезами на глазах. — Глупая моя Федорка, какая она сноха в таком большом дому… И делать ничего
не вмеет, —
совсем ледаща.
Агап и Домнушка
совсем были исключены из семьи, как чужие, потому что от них
не было дому никакой пользы.
— Ты все про других рассказываешь, родимый мой, — приставал Мосей, разглаживая свою бороду корявою, обожженною рукой. — А нам до себя… Мы тебя своим считаем, самосадским, так, значит, уж ты все обскажи нам, чтобы без сумления. Вот и старички послушают… Там заводы как хотят, а наша Самосадка допрежь заводов стояла. Прапрадеды жили на Каменке, когда о заводах и слыхом было
не слыхать… Наше дело
совсем особенное. Родимый мой, ты уж для нас-то постарайся, чтобы воля вышла нам правильная…
Но здесь было
совсем другое: от своих
не укроешься, и Аграфене деваться уже
совсем некуда.
— Это на фабрике, милушка… Да и брательникам сейчас
не до тебя: жен своих увечат.
Совсем озверели… И меня Спирька-то в шею чуть
не вытолкал! Вот управятся с бабами, тогда тебя бросятся искать по заводу и в первую голову ко мне налетят… Ну, да у меня с ними еще свой разговор будет.
Не бойся, Грунюшка… Видывали и
не такую страсть!
На Аграфену он все время
не обращал никакого внимания и только уже потом, когда
совсем управился, вышел из избушки и проговорил...
Аграфена вскочила. Кругом было темно, и она с удивлением оглядывалась,
не понимая, где она и что с ней. Лошадь была запряжена, и старец Кирилл стоял около нее в своем тулупе,
совсем готовый в путь. С большим трудом девушка припомнила, где она, и только удивлялась, что кругом темно.
Появление Кирилла вызвало дружный смех в землянке, и человек шесть мужиков и парней окружили его. Инок отшучивался, как умел, разыгрывая балагура. Один Мосей отмалчивался и поглядывал на Кирилла
не совсем дружелюбно.
Только, этово-тово, стали мы
совсем к дому подходить, почесть у самой поскотины, а сват и говорит: «Я, сват, этово-тово, в орду
не пойду!» И пошел хаять: воды нет, лесу нет, народ живет нехороший…
О двух остальных сыновьях Тит
совсем как-то и
не думал: солдат Артем, муж Домнушки, отрезанный ломоть, а учитель Агап давно отбился от мужицкой работы.
В последнее время Мавра придумала
не совсем хорошее средство добывать деньги на хлеб: отправится к Рачителихе и начнет расписывать ей свою бедность.
Ненависть Морока объяснялась тем обстоятельством, что он подозревал Самоварника в шашнях с Феклистой, работавшей на фабрике. Это была
совсем некрасивая и такая худенькая девушка, у которой душа едва держалась в теле, но она как-то пришлась по сердцу Мороку, и он следил за ней издали. С этою Феклистой он
не сказал никогда ни одного слова и даже старался
не встречаться с ней, но за нее он чуть
не задушил солдатку Аннушку только потому, что
не терял надежды задушить ее в свое время.
—
Не потребляю, Никон Авдеич, — ответил Артем. — Можно так сказать, что даже
совсем презираю это самое вино.
Смиренный заболотский инок повел скитниц так называемыми «волчьими тропами», прямо через Чистое болото, где дорога пролегала только зимой. Верст двадцать пришлось идти мочежинами, чуть
не по колена в воде. В особенно топких местах были проложены неизвестною доброю рукой тоненькие жердочки, но пробираться по ним было еще труднее, чем идти прямо болотом. Молодые девицы еще проходили, а мать Енафа раз десять
совсем было «огрузла», так что инок Кирилл должен был ее вытаскивать.
После этого приступа старец Кирилл точно изнемог и несколько времени тоже молчал, а потом начал говорить,
не обращаясь ни к кому, точно Аглаиды и
не было
совсем.
Никаких разговоров по первоначалу
не было, как
не было их потом, когда на другой день приехал с пожара Макар. Старик отмалчивался, а сыновья
не спрашивали. Зато Домнушка в первую же ночь через Агафью вызнала всю подноготную:
совсем «выворотились» из орды, а по осени выедет и большак Федор с женой. Неловко было выезжать всем зараз, тоже совестно супротив других, которым
не на что было пошевельнуться: уехали вместе, а назад повернули первыми Горбатые.
Приметила Дарья, что и Феклиста тоже
не совсем чиста, — пока на фабрике робила, так грех на стороне оставался, а тут каждая малость наверх плыла.
Покос у Ковалей тоже был незавидный, в сырые лета
совсем мокрый, да и подчистить его
не догадывался никто.
— Святыми бывают после смерти, когда чудеса явятся, а живых подвижников видывала… Удостоилась видеть схимника Паисия, который спасался на горе Нудихе. Я тогда в скитах жила… Ну, в лесу его и встретила: прошел от меня этак будет как через улицу. Борода уж
не седая, а
совсем желтая, глаза опущены, — идет и молитву творит. Потом уж он в затвор сел и
не показывался никому до самой смерти… Как я его увидела, так со страху чуть
не умерла.
Таисья
не совсем долюбливала ее и называла переметною сумой, но без матушки Маремьяны тоже
не обойдешься, — она развозила вести обо всем, всех знала и все могла разведать.
— Мать Енафа
совсем разнемоглась от огорчения, а та хоть бы глазом повела: точно и дело
не ее… Видел я ее издальки, ровно еще краше стала.
Бабенка-то головой только вертит,
не муж и кончено, а старуха мать по древности лет
совсем помутилась в разуме и признала меня за Спиридона.
— Ну, он знает, а ключевские все-таки врут…
Совсем дело
не так было.
Нюрочке было пятнадцать лет, но смотрела она
совсем большою,
не по годам.
Вон ноне молодятник-то как балуется:
совсем стариков
не слушает.
Наутро Макар опять уехал в лес и
не показывался домой целый месяц. Татьяна вздохнула свободнее. Да и Аграфена проживала
совсем тайно в избушке мастерицы Таисьи вместе с своим сынишкой Глебом. Ее редко кто видел, и то больше из своих же кержаков, как жигаль Мосей или старик Основа.
Какой он смешной, и притом это
совсем другой человек, а
не тот главный управляющий Голиковский, о котором Нюрочка слышала раньше так много дурного, наконец,
не тот Голиковский, который ездил к ним через три дня.
Она даже видела его, только
не того забияку мальчишку, который колотил ее и водил по крышам, а
совсем другого — бледного, страдающего, беспомощного.
Пашка был уже
совсем большой и
не хотел знать старика отца.
— Да уж такое… Все науки произошел, а тут и догадаться
не можешь?.. Приехал ты к нам, Иван Петрович, незнаемо откуда и, может,
совсем хороший человек, — тебе же лучше. А вот напрасно разговорами-то своими девушку смущаешь. Девичье дело, как невитое сено… Ты вот поговоришь-поговоришь, сел в повозку, да и был таков, поминай как звали, а нам-то здесь век вековать. Незавидно живем, а
не плачем, пока бог грехам терпит…