Неточные совпадения
Несмотря на эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью
остался при своем, что заставило Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась
за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
У Морока был свой гонор, и в течение лета он
оставался почти честным человеком,
за исключением мелких краж где-нибудь на покосе.
Старики выпили по две рюмки, но Тит дольше не
остался и потащил
за собой упиравшегося Коваля: дело делать пришли, а не прохлаждаться у Домнушки.
— Все кончено… — повторял упрямый старик, удрученный крепостным горем. — Да… И ничего не будет! Всем этим подлецам теперь плати…
за все плати… а что же Устюжанинову
останется?
В Ключевском заводе уже было открыто свое волостное правление, и крепостных разбойников отправили туда.
За ними двинулась громадная толпа, так что, когда шли по плотине, не
осталось места для проезда. Разбойники пришли сами «объявиться».
Не успели они кончить чай, как в ворота уже послышался осторожный стук: это был сам смиренный Кирилл… Он даже не вошел в дом, чтобы не терять напрасно времени. Основа дал ему охотничьи сани на высоких копылах, в которых сам ездил по лесу
за оленями. Рыжая лошадь дымилась от пота, но это ничего не значило:
оставалось сделать всего верст семьдесят. Таисья сама помогала Аграфене «оболокаться» в дорогу, и ее руки тряслись от волнения. Девушка покорно делала все, что ей приказывали, — она опять вся застыла.
Раздумавшись дальше, Тит пришел к мысли, что Макар-то, пожалуй, и прав: первое дело, живет он теперь на доходах — лесообъездчикам контора жалованье положила, а потом изба
за ним же
останется, покосы и всякое прочее…
Нюрочке делалось совестно
за свое любопытство, и она скрывалась, хотя ее так и тянуло в кухню, к живым людям. Петр Елисеич половину дня проводил на фабрике, и Нюрочка ужасно скучала в это время, потому что
оставалась в доме одна, с глазу на глаз все с тою же Катрей. Сидор Карпыч окончательно переселился в сарайную, а его комнату временно занимала Катря. Веселая хохлушка тоже заметно изменилась, и Нюрочка несколько раз заставала ее в слезах.
— А кто его любит? Самое поганое дело… Целовальники, и те все разбежались бы, если бы ихняя воля. А только дело верное, поэтому
за него и держимся… Ты думаешь, я много на караване заводском наживу? Иной год и из кармана уплывет, а кабаками и раскроюсь. Ежели бог пошлет счастки в Мурмосе, тогда и кабаки побоку… Тоже выходит причина, чтобы не
оставаться на Самосадке. Куда ни кинь, везде выходит, что уезжать.
Бабы-мочеганки ревмя-ревели еще
за неделю до отъезда, а тут поднялся настоящий ад, — ревели и те, которые уезжали, и те, которые
оставались.
За ужином, вместе с Илюшкой, прислуживал и Тараско, брат Окулка. Мальчик сильно похудел, а на лице у него
остались белые пятна от залеченных пузырей. Он держался очень робко и, видимо, стеснялся больше всего своими новыми сапогами.
Обоз с имуществом был послан вперед, а
за ним отправлена в особом экипаже Катря вместе с Сидором Карпычем. Петр Елисеич уехал с Нюрочкой. Перед отъездом он даже не зашел на фабрику проститься с рабочими: это было выше его сил. Из дворни господского дома
остался на своем месте только один старик сторож Антип. У Палача был свой штат дворни, и «приказчица» Анисья еще раньше похвалялась, что «из мухинских» никого в господском доме не оставит.
— Гм… Домнушки у нас нет, Тишки тоже.
Остается одна Катря… Кто-нибудь должен смотреть
за порядком в доме. Понимаешь?
До Петрова дня
оставались еще целые сутки, а на росстани народ уже набирался. Это были все дальние богомольцы, из глухих раскольничьих углов и дальних мест. К о. Спиридонию шли благочестивые люди даже из Екатеринбурга и Златоуста, шли целыми неделями. Ключевляне и самосадчане приходили последними, потому что не боялись опоздать. Это было на руку матери Енафе: она побаивалась
за свою Аглаиду… Не вышло бы чего от ключевлян, когда узнают ее. Пока мать Енафа мало с кем говорила, хотя ее и знали почти все.
Ему не дали кончить, — как-то вся толпа хлынула на него, смяла, и слышно было только, как на земле молотили живое человеческое тело. Силен был Гермоген: подковы гнул, лошадей поднимал
за передние ноги, а тут не устоял. Макар бросился было к нему на выручку, но его сейчас же стащили с лошади и десятки рук не дали пошевельнуться. Перепуганные богомолки бросились в лес, а на росстани
остались одни мужики.
Петра Елисеича поразило неприятно то, что Нюрочка с видимым удовольствием согласилась
остаться у Парасковьи Ивановны, — девочка, видимо, начинала чуждаться его, что отозвалось в его душе больною ноткой. Дорога в Мурмос шла через Пеньковку, поэтому Нюрочку довезли в том же экипаже до избушки Ефима Андреича, и она сама потянула
за веревочку у ворот, а потом быстро скрылась в распахнувшейся калитке.
— Зачем ее трогать с места? — объяснял Артем. — У меня жена женщина сырая, в воду ее не пошлешь… Пусть
за меня
остается в семье, все же родителю нашему подмога.
— Как бы не так!.. Тоже и старцы ущитились, ну, да в лесу, известно, один Микола бог… Троих, сказывают, старичков порешили лесообъездчики, а потом стащили в один скиток и скиток подпалили. Одни угольки
остались… Кто их в лесу-то видел? Да и народ все такой,
за которого и ответу нет: бродяги, беглые солдаты, поселенцы. Какой
за них ответ? Все равно как лесной зверь, так и они.
Осмотрев работу, Груздев
остался на несколько дней, чтобы лично следить
за делом. До ближайшей деревни было верст одиннадцать, да и та из четырех дворов, так что сначала Груздев устроился было на своей лодке, а потом перешел на берег. Угодливый и разбитной солдат ему нравился.
Собственно громадные убытки от «убившего каравана» не могли здесь идти в счет: они подорвали груздевские дела очень серьезно, но
за ним
оставалась еще репутация деятельного, оборотистого человека, известное доверие и, наконец, кредит.
Нюрочка бросилась Парасковье Ивановне на шею и целовала ее со слезами на глазах. Один Ефим Андреич был недоволен, когда узнал о готовившейся экспедиции. Ему еще не случалось
оставаться одному. А вдруг что-нибудь случится с Парасковьей Ивановной? И все это придумала проклятая Таисья, чтобы ей ни дна ни покрышки… У ней там свои дела с скитскими старцами и старицами, а зачем Парасковью Ивановну с Нюрочкой волокет
за собой? Ох, неладно удумала святая душа на костылях!
Много было перемен в Ключевском заводе, и только один Морок
оставался прежним Мороком: так же лето он ходил в конных пастухах, а всю зиму околачивался в кабаке, и так же его били время от времени
за разные мелкие кражи.
Петр Елисеич попрежнему
оставался в господском доме в ожидании назначения нового главного управляющего, а пока мог наблюдать только
за сохранением пустовавшей фабрики и медного рудника.
— А вот по этому самому… Мы люди простые и живем попросту. Нюрочку я считаю вроде как
за родную дочь, и жить она у нас же
останется, потому что и деться-то ей некуда. Ученая она, а тоже простая… Девушка уж на возрасте, и пора ей свою судьбу устроить. Ведь правильно я говорю? Есть у нас на примете для нее и подходящий человек… Простой он, невелико
за ним ученье-то, а только, главное, душа в ём добрая и хороших родителей притом.