Неточные совпадения
Мы сказали, что Нюрочка была одна, потому что сидевший тут же
за столом седой господин не шел в счет,
как часы на стене или мебель.
Суровый тон,
каким говорил дядя, заставил девочку ухватиться
за полу отцовского сюртука и спрятаться. Плотно сжав губы, она отрицательно покачивала своею русою головкой.
На крыльце показался Петр Елисеич и тревожно прислушивался к каждому звуку: вот ярко дрогнул дорожный колокольчик, завыл форейтор, и два тяжелых экипажа с грохотом вкатились во двор, а
за ними, вытянувшись в седлах,
как гончие, на мохноногих и горбоносых киргизах, влетели четыре оренбургских казака.
Он везде следовал
за своим начальством,
как тень.
Он вошел в гостиную и поздоровался с гостями
за руку,
как человек, привыкший к заводским порядкам.
— Ну, ангел мой,
как вы тут поживаете? — спрашивал Иван Семеныч, любовно обнимая батюшку
за талию. — Завтра в гости к тебе приду…
Несмотря на эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при своем, что заставило Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль
какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась
за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
Листовое кровельное железо составляло главный предмет заводского производства, и Лука Назарыч особенно следил
за ним,
как и
за кричным: это было старинное кондовое дело, возникшее здесь с основания фабрики и составлявшее славу Мурмосских заводов.
Старик чувствовал, что он в последний раз проходит полным и бесконтрольным хозяином по своему царству, — проходит,
как страшная тень, оставлявшая
за собой трепет…
— Нет, Самойло Евтихыч славный… — сонно проговорила Домнушка и, встряхнувшись,
как курица, принялась
за свою работу: квашня поспела, надо печку топить, потом коров отпустить в пасево, а там пора «хлеб творить», «мягки [Мягки — пироги, калачи.] катать» и к завтраку какую-нибудь постряпеньку Луке Назарычу налаживать.
Разбитная была бабенка, увертливая,
как говорил Антип, и успевала управляться одна со всем хозяйством. Горничная Катря спала в комнате барышни и благодаря этому являлась в кухню часам к семи, когда и самовар готов, и печка дотапливается, и скатанные хлебы «доходят» в деревянных чашках на полках. Теперь Домнушка ругнула сонулю-хохлушку и принялась
за работу одна.
Прибежавший Тишка шепотом объявил, что Лука Назарыч проснулся и требует к себе Овсянникова. Последний не допил блюдечка, торопливо застегнул на ходу сюртук и разбитою походкой,
как опоенная лошадь, пошел
за казачком.
Из Туляцкого и Хохлацкого концов,
как муравьи, ползли мужики, а
за ними пестрели бабьи платки и сарафаны.
До десятка ребятишек,
как воробьи, заглядывали в ворога, а Вася жевал пряники и бросал им жвачку. Мальчишки гурьбой бросались на приманку и рассыпались в сторону, когда Вася принимался колотить их тонкою камышовою тросточкой; он плевал на Парасковею-Пятницу, ущипнул пробегавшую мимо Катрю, два раза пребольно поколотил Нюрочку, а когда
за нее вступилась Домнушка, он укусил ей руку,
как волчонок.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся
за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду. Этот «пристанской разбойник»,
как окрестила его прислуга, вообще всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только тем, что ушла
за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «из своих рук».
Сидор Карпыч сидел тут же
за столом и равнодушно слушал рассказ Ивана Семеныча. Кто-то даже засмеялся над добродушным объяснением исправника, но в этот момент Нюрочка дико вскрикнула и, бледная
как полотно, схватила отца
за руку.
Худой, изможденный учитель Агап, в казинетовом пальтишке и дырявых сапогах, добыл из кармана кошелек с деньгами и послал Рачителя
за новым полуштофом: «Пировать так пировать, а там пусть дома жена ест,
как ржавчина». С этою счастливою мыслью были согласны Евгеньич и Рачитель,
как люди опытные в житейских делах.
О,
как любила когда-то она вот эту кудрявую голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а он на свою же кровь поднимается…
Ей сделалось ужасно скучно и еще не улеглось нервное состояние после рассказа Ивана Семеныча
за обедом,
как он высек Сидора Карпыча.
Глаза у пристанского разбойника так и горели, и охватившее его воодушевление передалось Нюрочке,
как зараза. Она шла теперь
за Васей, сама не отдавая себе отчета. Они сначала вышли во двор, потом
за ворота, а через площадь к конторе уже бежали бегом, так что у Нюрочки захватывало дух.
Они прибежали в контору. Через темный коридор Вася провел свою приятельницу к лестнице наверх, где помещался заводский архив. Нюрочка здесь никогда не бывала и остановилась в нерешительности, но Вася уже тащил ее
за руку по лестнице вверх. Дети прошли какой-то темный коридор, где стояла поломанная мебель, и очутились, наконец, в большой низкой комнате, уставленной по стенам шкафами с связками бумаг. Все здесь было покрыто толстым слоем пыли,
как и следует быть настоящему архиву.
Одна она умерла бы от страха, а
за Васей карабкалась везде,
как коза, и была счастлива, если он ее одобрял взглядом или жестом.
— А страшно было, ангел мой? Ну, признайся… хе-хе!.. Какой-нибудь кержак из Самосадки и вдруг обедает
за одним столом с французским королем. Это, черт возьми, ангел мой… Ты
как полагаешь, Самойло Евтихыч?
Нюрочка перебегала из столовой в залу и смотрела в окно на галдевшую на дворе толпу. Ей опять было весело, и она только избегала встречаться с Иваном Семенычем, которого сразу разлюбила. Добрый старик замечал эту детскую ненависть и не знал,
как опять подружиться с Нюрочкой. Улучив минуту, когда она проходила мимо него, он поймал ее
за какую-то оборку и прошептал, указывая глазами на Овсянникова...
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их. Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их
за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез,
как сумасшедшая.
Он только что хотел выделывать свое колено,
как в круг протиснулся Полуэхт Самоварник и остановил его
за плечо.
Замирающею трелью заливался колокол у заводской конторы,
как звонили только на пожар. Вскинулась
за своею стойкой Рачителиха, когда донесся до нее этот звук.
Детское лицо улыбалось в полусне счастливою улыбкой, и слышалось ровное дыхание засыпающего человека. Лихорадка проходила, и только красные пятна попрежнему играли на худеньком личике. О,
как Петр Елисеич любил его, это детское лицо, напоминавшее ему другое, которого он уже не увидит!.. А между тем именно сегодня он страстно хотел его видеть, и щемящая боль охватывала его старое сердце, и в голове проносилась одна картина
за другой.
Все это происходило
за пять лет до этого дня, и Петр Елисеич снова переживал свою жизнь, сидя у Нюрочкиной кроватки. Он не слыхал шума в соседних комнатах, не слыхал,
как расходились гости, и опомнился только тогда, когда в господском доме наступила полная тишина. Мельники, говорят, просыпаются, когда остановится мельничное колесо, так было и теперь.
— Я буду непременно разбойником,
как Окулко, — говорил он, толкая покосившуюся дверку в сени избушки. — Поедет богатый мужик с деньгами, а я его
за горло: стой, глиндра!
Пашка старался усвоить грубый тон Илюшки, которому вообще подражал во всем, — Илюшка был старше его и везде лез в первую голову. Из избы ребята прошли в огород, где и спрятались
за худою баней, — отсюда через прясло было отлично видно,
как Тит поедет на покос.
— У вас вся семья такая, — продолжал Пашка. — Домнушку на фабрике
как дразнят, а твоя тетка в приказчицах живет у Палача. Деян постоянно рассказывает,
как мать-то в хомуте водили тогда. Он рассказывает, а мужики хохочут. Рачитель потом
как колотил твою-то мать:
за волосья по улицам таскал, чересседельником хлестал… страсть!.. Вот тебе и козловы ботинки…
Семья Тита славилась
как хорошие, исправные работники. Сам старик работал всю жизнь в куренях, куда уводил с собой двух сыновей. Куренная работа тяжелая и ответственная, потом нужно иметь скотину и большое хозяйственное обзаведение, но большие туляцкие семьи держались именно
за нее, потому что она представляла больше свободы, — в курене не скоро достанешь, да и
как уследишь
за самою работой? На дворе у Тита всегда стояли угольные коробья, дровни и тому подобная углепоставщицкая снасть.
Эта кобыла ходила
за хозяином,
как собака, и Морок никогда ее не кормил: если захочет жрать, так и сама найдет.
— Илюшка, ты смотри
за отцом-то, — наставляла она детище. — Куды-нибудь отвернешься, а он
как раз полштоф и стащит…
Рачителиха вся затряслась от бешенства и бросилась на сына,
как смертельно раненная медведица. Она сбила его с ног и таскала по полу
за волосы, а Илюшка в это время на весь кабак выкрикивал все, что слышал от Пашки Горбатого про Окулка.
Опомнившись от потасовки и поощренный отцом, Илюшка опять обругал мать, но не успел он докончить ругани,
как чья-то могучая рука протянулась через стойку, схватила его и подняла
за волосы.
— Давай веревку, Дуня… — хрипло говорил Морок, выхвативший Илюшку из-за стойки,
как годовалого щенка. — Я его поучу,
как с матерью разговаривать.
— И то рук не покладаючи бьюсь, Самойло Евтихыч, а где же углядеть; тоже
какое ни на есть хозяйство,
за робятами должна углядеть, а замениться некем.
С Никитичем действительно торопливо семенила ножками маленькая девочка с большими серыми глазами и серьезным не по летам личиком. Когда она уставала, Никитич вскидывал ее на одну руку и шел с своею живою ношей
как ни в чем не бывало. Эта Оленка очень заинтересовала Нюрочку, и девочка долго оглядывалась назад, пока Никитич не остался
за поворотом дороги.
Вон там еще желтеют ветреницы — это первые весенние цветы на Урале, с тонким ароматом и меланхолическою окраской. Странная эта детская память: Нюрочка забыла молебен на площади, когда объявляли волю, а эту поездку на Самосадку запомнила хорошо и, главным образом, дорогу туда. Стоило закрыть глаза,
как отчетливо представлялся Никитич с сапогами
за спиной, улыбавшийся Тишка, телега с брательниками Гущиными, которых Семка назвал телятами, первые весенние цветы.
Пока пили чай и разговаривали о разных пустяках, о
каких говорят с дороги, обережной успел сходить
за Егором и доложил, что он ждет на дворе.
Услужливая Таисья заставила Мухина проделать эту раскольничью церемонию,
как давеча Нюрочку, и старуха взяла сына
за голову и, наклоняя ее к самому полу, шептала...
— Будет вам грешить-то, — умоляла начетчица, схватив обоих
за руки. — Перестаньте, ради Христа! Столько годов не видались, а тут вон
какие разговоры подняли… Баушка, слышишь, перестань: тебе я говорю?
— Ну, это еще кто кого… — проговорил детский голос
за спиной Семки. —
Как бы Макарка-то не унес у вас круг.
Никитич хотел было схватить Илюшку
за ухо, но тот ловко подставил ему ногу, и Никитич растянулся плашмя,
как подгнившее с корня дерево.
— Ах ты, разбойник!.. — послышался голос Таисьи, которая своими неслышными шагами,
как тень, поднялась по лестнице
за детьми.
Домой принесли Самойлу Евтихыча в чекмене,
как он боролся. В кабинете, когда начали снимать сапог с левой ноги, он закричал благим матом, так что Анфисе Егоровне сделалось дурно, и Таисья увела отпаивать ее водой. Пришлось ухаживать
за больным Петру Елисеичу с казачком Тишкой.
Первый смельчак, попробовавший счастья, полетел на землю,
как кошка, брошенная
за хвост.