Неточные совпадения
Домнушка знала, что Катря в сарайной и точит там лясы с казачком Тишкой, — каждое утро так-то с жиру бесятся… И нашла с кем время терять: Тишке никак пятнадцатый год только в доходе. Глупая
эта Катря, а тут еще барышня пристает: куда ушла… Вон и Семка скалит зубы: тоже на Катрю заглядывается, пес, да только опасится. У Домнушки в голове зашевелилось много своих бабьих расчетов, и она машинально совала приготовленную говядину по горшкам, вытаскивала чугун с кипятком и вообще управлялась
за четверых.
—
Это точно, родимый мой… Есть грех: зашибает. Ну, а пристанские
за него, значит,
за брата Мосея, и всё водкой его накачивают.
Опрометью летевшая по двору Катря набежала на «фалетура» и чуть не сшибла его с ног,
за что и получила в бок здорового тумака. Она даже не оглянулась на
эту любезность, и только голые ноги мелькнули в дверях погреба: Лука Назарыч первым делом потребовал холодного квасу, своего любимого напитка, с которым ходил даже в баню. Кержак Егор спрятался
за дверью конюшни и отсюда наблюдал приехавших гостей: его кержацкое сердце предчувствовало, что начались важные события.
Несмотря на
эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при своем, что заставило Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась
за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
Сидевшие на лавочке рабочие знали, что опасность грозит именно с
этой лестницы, но узнали Луку Назарыча только тогда, когда он уже прошел мимо них и завернул
за угол формовочной.
Этот прием обескуражил все заводское начальство, и они, собравшись кучкой, следили
за владыкой издали.
Листовое кровельное железо составляло главный предмет заводского производства, и Лука Назарыч особенно следил
за ним, как и
за кричным:
это было старинное кондовое дело, возникшее здесь с основания фабрики и составлявшее славу Мурмосских заводов.
Разбитная была бабенка, увертливая, как говорил Антип, и успевала управляться одна со всем хозяйством. Горничная Катря спала в комнате барышни и благодаря
этому являлась в кухню часам к семи, когда и самовар готов, и печка дотапливается, и скатанные хлебы «доходят» в деревянных чашках на полках. Теперь Домнушка ругнула сонулю-хохлушку и принялась
за работу одна.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся
за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду.
Этот «пристанской разбойник», как окрестила его прислуга, вообще всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только тем, что ушла
за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «из своих рук».
Сидор Карпыч сидел тут же
за столом и равнодушно слушал рассказ Ивана Семеныча. Кто-то даже засмеялся над добродушным объяснением исправника, но в
этот момент Нюрочка дико вскрикнула и, бледная как полотно, схватила отца
за руку.
Худой, изможденный учитель Агап, в казинетовом пальтишке и дырявых сапогах, добыл из кармана кошелек с деньгами и послал Рачителя
за новым полуштофом: «Пировать так пировать, а там пусть дома жена ест, как ржавчина». С
этою счастливою мыслью были согласны Евгеньич и Рачитель, как люди опытные в житейских делах.
О, как любила когда-то она вот
эту кудрявую голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а он на свою же кровь поднимается…
— А страшно было, ангел мой? Ну, признайся… хе-хе!.. Какой-нибудь кержак из Самосадки и вдруг обедает
за одним столом с французским королем.
Это, черт возьми, ангел мой… Ты как полагаешь, Самойло Евтихыч?
Нюрочка перебегала из столовой в залу и смотрела в окно на галдевшую на дворе толпу. Ей опять было весело, и она только избегала встречаться с Иваном Семенычем, которого сразу разлюбила. Добрый старик замечал
эту детскую ненависть и не знал, как опять подружиться с Нюрочкой. Улучив минуту, когда она проходила мимо него, он поймал ее
за какую-то оборку и прошептал, указывая глазами на Овсянникова...
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно
эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в его канцелярское сердце, стоило только завести речь об его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить их.
Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку, он бросал их
за окно, чтобы доказать прочность. То же самое проделал он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез, как сумасшедшая.
Замирающею трелью заливался колокол у заводской конторы, как звонили только на пожар. Вскинулась
за своею стойкой Рачителиха, когда донесся до нее
этот звук.
— Чу,
это нам благовестят!.. — проговорил Беспалый, пряча руку
за пазуху, где лежал у него нож.
— Ну, нет, брат,
это уж ты врешь, Полуэхт! Я теперь тридцать лет около нее хожу, сколько раз отваживался, а тут вдруг брошу
за здорово живешь.
Детское лицо улыбалось в полусне счастливою улыбкой, и слышалось ровное дыхание засыпающего человека. Лихорадка проходила, и только красные пятна попрежнему играли на худеньком личике. О, как Петр Елисеич любил его,
это детское лицо, напоминавшее ему другое, которого он уже не увидит!.. А между тем именно сегодня он страстно хотел его видеть, и щемящая боль охватывала его старое сердце, и в голове проносилась одна картина
за другой.
Проживавший
за границей заводовладелец Устюжанинов как-то вспомнил про свои заводы на Урале, и ему пришла дикая блажь насадить в них плоды настоящего европейского просвещения, а для
этого стоило только написать коротенькую записочку главному заводскому управляющему.
Это нелюдимство походило на сумасшествие,
за исключением тех редких минут, когда мелькали проблески сознания.
Все
это происходило
за пять лет до
этого дня, и Петр Елисеич снова переживал свою жизнь, сидя у Нюрочкиной кроватки. Он не слыхал шума в соседних комнатах, не слыхал, как расходились гости, и опомнился только тогда, когда в господском доме наступила полная тишина. Мельники, говорят, просыпаются, когда остановится мельничное колесо, так было и теперь.
Когда старый Коваль вернулся вечером из кабака домой, он прямо объявил жене Ганне, что, слава богу, просватал Федорку.
Это известие старая хохлушка приняла
за обыкновенные выкрутасы и не обратила внимания на подгулявшего старика.
Тит схватил его
за волосы и принялся колотить своею палкой что было силы. Гибкий черемуховый прут только свистел в воздухе, а Макар даже не пробовал защищаться.
Это был красивый, широкоплечий парень, и Ганне стало до смерти его жаль.
Эта сцена привлекла общее внимание. Везде из окон показались туляцкие головы. Из ворот выскакивали белоголовые ребятишки и торопливо прятались назад. Общественное мнение безраздельно было
за старика Тита, который совсем умаялся.
Эта кобыла ходила
за хозяином, как собака, и Морок никогда ее не кормил: если захочет жрать, так и сама найдет.
«Три пьяницы» вообще чувствовали себя прекрасно, что бесило Рачителиху, несколько раз выглядывавшую из дверей своей каморки в кабак.
За стойкой управлялся один Илюшка, потому что днем в кабаке народу было немного, а набивались к вечеру. Рачителиха успевала в
это время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером уже самой выйти
за стойку.
Илюшка продолжал молчать; он стоял спиной к окну и равнодушно смотрел в сторону, точно мать говорила стене.
Это уже окончательно взбесило Рачителиху. Она выскочила
за стойку и ударила Илюшку по щеке. Мальчик весь побелел от бешенства и, глядя на мать своими большими темными глазами, обругал ее нехорошим мужицким словом.
Рачителиха вся затряслась от бешенства и бросилась на сына, как смертельно раненная медведица. Она сбила его с ног и таскала по полу
за волосы, а Илюшка в
это время на весь кабак выкрикивал все, что слышал от Пашки Горбатого про Окулка.
В
этот момент подкатил к кабаку, заливаясь колокольчиками, экипаж Груздева. Войдя в кабак, Самойло Евтихыч нашел Илюшку еще связанным. Рачителиха так растерялась, что не успела утащить связанного хоть
за стойку.
За какую-то провинность Окулко послан был на исправление в медную гору (лучшие мастера не избегали
этого наказания).
Катря и Домнушка все-таки укутали барышню в большую шаль, ноги покрыли одеялом, а
за спину насовали подушек. Но и
это испытание кончилось, — Антип растворил ворота, и экипаж весело покатил на Самосадку. Мелькнула контора, потом фабрика, дальше почерневшие от дыма избушки Пеньковки, высокая зеленая труба медного рудника, прогремел под колесами деревянный мост через Березайку, а дальше уже начинался бесконечный лес и тронутые первою зеленью лужайки. Дорога от р. Березайки пошла прямо в гору.
С Никитичем действительно торопливо семенила ножками маленькая девочка с большими серыми глазами и серьезным не по летам личиком. Когда она уставала, Никитич вскидывал ее на одну руку и шел с своею живою ношей как ни в чем не бывало.
Эта Оленка очень заинтересовала Нюрочку, и девочка долго оглядывалась назад, пока Никитич не остался
за поворотом дороги.
Вон там еще желтеют ветреницы —
это первые весенние цветы на Урале, с тонким ароматом и меланхолическою окраской. Странная
эта детская память: Нюрочка забыла молебен на площади, когда объявляли волю, а
эту поездку на Самосадку запомнила хорошо и, главным образом, дорогу туда. Стоило закрыть глаза, как отчетливо представлялся Никитич с сапогами
за спиной, улыбавшийся Тишка, телега с брательниками Гущиными, которых Семка назвал телятами, первые весенние цветы.
Вася вертелся около матери и показывал дорогой гостье свои крепкие кулаки, что ее очень огорчало:
этот мальчишка-драчун отравил ей все удовольствие поездки, и Нюрочка жалась к отцу, ухватив его
за руку.
Старуха сейчас же приняла свой прежний суровый вид и осталась
за занавеской. Выскочившая навстречу гостю Таисья сделала рукой какой-то таинственный знак и повела Мухина
за занавеску, а Нюрочку оставила в избе у стола. Вид
этой избы, полной далеких детских воспоминаний, заставил сильно забиться сердце Петра Елисеича. Войдя
за занавеску, он поклонился и хотел обнять мать.
Услужливая Таисья заставила Мухина проделать
эту раскольничью церемонию, как давеча Нюрочку, и старуха взяла сына
за голову и, наклоняя ее к самому полу, шептала...
— Ишь быстроногая… — любовно повторяла Таисья, улепетывая
за Нюрочкой. Таисье было под сорок лет, но ее восковое лицо все еще было красиво тою раскольничьею красотой, которая не знает износа. Неслышные, мягкие движения и полумонашеский костюм придавали строгую женственность всей фигуре. Яркокрасные, строго сложенные губы говорили о неизжитом запасе застывших в
этой начетчице сил.
— Ну,
это еще кто кого… — проговорил детский голос
за спиной Семки. — Как бы Макарка-то не унес у вас круг.
Когда железная рука Спирьки ухватила Самойлу Евтихыча
за ворот чекменя, всем стало ясно, что самосадскому набобу несдобровать, и всех яснее
это понимал и чувствовал сам Самойло Евтихыч.
Всем показались
эти полчаса
за год, а когда Матюшка Гущин полетел опять на землю — воцарилась на несколько мгновений зловещая тишина.
Вот он вырос здесь, на
этом мысу играл ребенком, а потом
за границей часто вспоминал
эту родную Самосадку, рисовавшуюся ему в радужных красках.
Молодые бабы-хохлушки слушали
эти жалобы равнодушно, потому что в Хохлацком конце женатые сыновья жили почти все в отделе от стариков,
за немногими исключениями, как семья Ковалей.
Ровно через неделю после выбора ходоков Тит и Коваль шагали уже по дороге в Мурмос. Они отправились пешком, — не стоило маять лошадей целых пятьсот верст, да и какие же
это ходоки разъезжают в телегах?
Это была трогательная картина, когда оба ходока с котомками
за плечами и длинными палками в руках шагали по стороне дороги, как два библейских соглядатая, отправлявшихся высматривать землю, текущую молоком и медом.
— Все кончено… — повторял упрямый старик, удрученный крепостным горем. — Да… И ничего не будет! Всем
этим подлецам теперь плати…
за все плати… а что же Устюжанинову останется?
— Вот тебе и кто будет робить! — посмеивался Никитич, поглядывая на собравшийся народ. — Хлеб
за брюхом не ходит, родимые мои… Как же
это можно, штобы этакое обзаведенье и вдруг остановилось? Большие миллионты в него положены, — вот
это какое дело!
— А вот
за гордость тебя господь и наказал: красотою своей гордилась и женихов гоняла…
Этот не жених, тот не жених, а красота-то и довела до конца. С никонианином спуталась… […с никонианином спуталась… — С именем московского патриарха Никона (1605–1681) связана реформа официальной церкви — исправление церковных книг по образцу греческих, изменение обрядов и т. д. Не признавшие
этой реформы — раскольники — называли православных никонианами.] да еще с женатым… Нет, нет, уходи лучше, Аграфена!
— Сноха даве выглянула
за ворота, а они в дегтю…
Это из нашего конца кто-нибудь мазал… Снохи-то теперь ревмя-ревут, а я домой не пойду. Ох, пропала моя головушка!..
Таисья отлично понимала
это иноческое смирение. Она скрылась
за занавеской, где-то порылась, где-то стукнула таинственною дверкой и вышла с бутылкой в руках. Сунув ее как-то прямо в физиономию иноку, она коротко сказала...
— А видела лошадь-то у избы Пимки Соболева? Он самый и есть… Ужо воротятся брательники, так порешат его…
Это он
за Аграфеной гонится.