Неточные совпадения
Петр Елисеич только пожал плечами и побрел на огонек
в сарайную, — ему еще не хотелось
спать, а на людях все-таки веселее.
Караульный Антип ходил вокруг господского дома и с особенным усердием колотил
в чугунную доску: нельзя, «служба требует порядок», а пусть Лука Назарыч послушает, как на Ключевском сторожа
в доску звонят. Небойсь на Мурмосе сторожа харчистые, подолгу
спать любят. Антип был человек самолюбивый. Чтобы не задремать, Антип думал вслух...
Когда,
в середине прошлого столетия, эта полоса целиком
попала в одни крепкие руки, Ключи превратились
в Ключевской завод, а Самосадка так и осталась пристанью.
Если идти из Кержацкого конца по заводской плотине, то на другом берегу пруда вы
попадали прямо
в заводскую контору.
Малороссы и великороссы были «пригнаны» на Урал и
попали в Ключевской завод, где и заняли свободные места по р.
Попасть «
в медную гору», как мочегане называли рудник, считалось величайшею бедой, гораздо хуже, чем «огненная работа» на фабрике, не говоря уже о вспомогательных заводских работах, как поставка дров, угля и руды или перевозка вообще.
— Эй, Васюк, вставай! — будил Груздев мальчика лет десяти, который
спал на подушках
в экипаже счастливым детским сном. — Пора, брат, а то я уеду один…
Разбитная была бабенка, увертливая, как говорил Антип, и успевала управляться одна со всем хозяйством. Горничная Катря
спала в комнате барышни и благодаря этому являлась
в кухню часам к семи, когда и самовар готов, и печка дотапливается, и скатанные хлебы «доходят»
в деревянных чашках на полках. Теперь Домнушка ругнула сонулю-хохлушку и принялась за работу одна.
— Кто рано встает, тому бог подает, Иван Семеныч, — отшучивался Груздев, укладывая спавшего на руках мальчика на полу
в уголку, где кучер разложил дорожные подушки. — Можно один-то день и не поспать: не много таких дней насчитаешь. А я, между прочим, Домнушке наказал самоварчик наставить… Вот оно сон-то как рукой и снимет. А это кто там
спит? А, конторская крыса Овсянников… Чего-то с дороги поясницу разломило, Иван Семеныч!
После веселого обеда весь господский дом
спал до вечернего чая. Все так устали, что на два часа дом точно вымер.
В сарайной отдыхали Груздев и Овсянников,
в комнате Луки Назарыча почивал исправник Иван Семеныч, а Петр Елисеич прилег
в своем кабинете. Домнушка тоже прикорнула у себя
в кухне. Бодрствовали только дети.
Притащили Домнушку из кухни и, как она ни упиралась, заставили выпить целый стакан наливки и поставили
в круг. Домнушка вытерла губы, округлила правую руку и, помахивая своим фартуком, поплыла
павой, — плясать была она первая мастерица.
В это роковое число
попали Петька Жигаль и хохленок Сидор Карпыч.
Мещанский король Луи-Филипп ежегодно приглашал первого ученика из Ecole polytechnique к своему обеду, и таким образом самосадскии кержак, сын жигаля Елески,
попал в Елисейский дворец.
Убедившись, что Нюрочка
спит крепко, Петр Елисеич отправился к себе
в кабинет, где горел огонь и Сидор Карпыч гулял, по обыкновению, из угла
в угол.
Это известие совсем ошеломило Ганну, у ней даже руки повело от ужаса, и она только смотрела на сноху. Изба едва освещалась чадившим ночником. На лавке, подложив старую свитку
в головы,
спала мертвым сном Федора.
Теперь запричитала Лукерья и бросилась
в свою заднюю избу, где на полу
спали двое маленьких ребятишек. Накинув на плечи пониток, она вернулась, чтобы расспросить старика, что и как случилось, но Коваль уже
спал на лавке и, как бабы ни тормошили его, только мычал. Старая Ганна не знала, о ком теперь сокрушаться: о просватанной Федорке или о посаженном
в машинную Терешке.
Через полчаса она вернулась: Терешка
спал в машинной мертвецки пьяный, и Лукерья, заливаясь слезами, от души желала, чтобы завтра исправник хорошенько отодрал его. Старая Ганна слушала сноху и качала головой. Закричавший
в задней избе ребенок заставил Лукерью уйти, наконец, к себе.
Все знали, что старику помог второй сын, Макар, который
попал в лесообъездчики и стал получать доходы.
Все время расчета Илюшка лежал связанный посреди кабака, как мертвый. Когда Груздев сделал знак, Морок бросился его развязывать, от усердия к благодетелю у него даже руки дрожали, и узлы он развязывал зубами. Груздев, конечно, отлично знал единственного заводского вора и с улыбкой смотрел на его широчайшую спину. Развязанный Илюшка бросился было стремглав
в открытую дверь кабака, но здесь
попал прямо
в лапы к обережному Матюшке Гущину.
Они пошли каким-то темным переходом и
попали в другую светелку, выходившую широким балконом прямо на улицу.
Он хотел подняться, но только застонал, — левая нога, которою он ударил Спирьку, была точно чужая, а страшная боль
в лодыжке заставила его застонать. Самойло Евтихыч
пал ничком, его окружили и начали поднимать.
В первые две недели такой страды все снохи «
спадали с тела» и только потом отдыхали, когда поспевала гребь и вообще начиналась раздышка.
Из хохлов
в эту компанию
попал один Коваль.
Лестовка поднималась и
падала, не нанося удара, а мастерица мучилась про себя, что потакает племяннице и растит
в ней своего врага.
Беспоповцы не признают писанных на дереве икон, а на крестах изображений св. духа и «титлу»: И. Н. Ц. И. Высокая и статная Аграфена и
в своем понитке, накинутом кое-как на плечи, смотрела красавицей, но
в ее молодом лице было столько ужаса и гнетущей скорби, что даже у Таисьи
упало сердце.
Она припомнила теперь, что действительно Макар Горбатый, как только
попал в лесообъездчики, так и начал сильно дружить с кержаками.
Опять распахнулись ворота заимки, и пошевни Таисьи стрелой полетели прямо
в лес. Нужно было сделать верст пять околицы, чтобы выехать на мост через р. Березайку и
попасть на большую дорогу
в Самосадку. Пегашка стояла без дела недели две и теперь летела стрелой. Могутная была лошадка, точно сколоченная, и не кормя делала верст по сту. Во всякой дороге бывала. Таисья молчала, изредка посматривая на свою спутницу, которая не шевелилась, как мертвая.
Аграфене случалось пить чай всего раза три, и она не понимала
в нем никакого вкуса. Но теперь приходилось глотать горячую воду, чтобы не обидеть Таисью.
Попав с мороза
в теплую комнату, Аграфена вся разгорелась, как маков цвет, и Таисья невольно залюбовалась на нее; то ли не девка, то ли не писаная красавица: брови дугой, глаза с поволокой, шея как выточенная, грудь лебяжья, таких, кажется, и не бывало
в скитах. У Таисьи даже захолонуло на душе, как она вспомнила про инока Кирилла да про старицу Енафу.
— Повертка к Чистому болоту выпала, — объяснил он, нерешительно подходя к саням. — Ночью-то, пожалуй, болото и не переехать… которые окна еще не застыли, так
в них
попасть можно. Тут сейчас будет старый курень Бастрык, а на нем есть избушка, —
в ней, видно, и заночуем. Тоже и лошадь затомилась: троих везет…
Вернувшись
в избу и подкинув свежих дров, инок Кирилл разостлал на нарах свою шубу и завалился
спать.
За день лошадь совсем отдохнула, и сани бойко полетели обратно, к могилке о. Спиридона, а от нее свернули на дорогу к Талому. Небо обложили низкие зимние облака, и опять начал
падать мягкий снежок… Это было на руку беглецам. Скоро показался и Талый, то есть свежие пеньки, кучи куренных дров-долготья, и где-то
в чаще мелькнул огонек. Старец Кирилл молча добыл откуда-то мужицкую ушастую шапку и велел Аграфене надеть ее.
— Вот ты и осудил меня, а как
в писании сказано: «Ты кто еси судий чуждему рабу: своему господеви стоишь или
падаешь…» Так-то, родимые мои! Осудить-то легко, а того вы не подумали, что к мирянину приставлен всего один бес, к попу — семь бесов, а к чернецу — все четырнадцать. Согрели бы вы меня лучше водочкой, чем непутевые речи заводить про наше иноческое житие.
Но
спать Аграфене не пришлось, потому что
в избу вошли две высоких девки и прямо уставились на нее. Обе высокие, обе рябые, обе
в сарафанах из синего холста.
Она завидовала отецким дочерям, которые никакого горя
в девках не знают, а потом выскочат замуж и опять
попадут на хорошее житье.
Благодаря переговорам Аннушки и ее старым любовным счетам с машинистом Тараско
попал в механический корпус на легкую ребячью работу. Мавра опять вздохнула свободнее: призрак голодной смерти на время отступил от ее избушки. Все-таки
в выписку Тараска рубль серебра принесет, а это, говорят, целый пуд муки.
Раз, когда днем Катря опять ходила с заплаканными глазами, Петр Елисеич, уложив Нюрочку
спать, позвал Домнушку к себе
в кабинет. Нюрочка слышала только, как плотно захлопнулась дверь отцовского кабинета, а потом послышался
в нем настоящий крик, — кричал отец и кричала Домнушка. Потом отец уговаривал
в чем-то Домнушку, а она все-таки кричала и голосила, как настоящая баба.
Ужин прошел очень скучно. Петр Елисеич больше молчал и старался не смотреть на гостью. Она осталась ночевать и расположилась
в комнате Нюрочки. Катря и Домнушка принесли ей кровать из бывшей комнаты Сидора Карпыча. Перед тем как ложиться
спать, Анфиса Егоровна подробно осмотрела все комоды и даже пересчитала Нюрочкино белье.
Анфиса Егоровна сложила Нюрочкины пальчики
в двуперстие и заставила молиться вместе с собой, отбивая поклоны по лестовке, которую называла «Христовою лесенкой». Потом она сама уложила Нюрочку, посидела у ней на кроватке, перекрестила на ночь несколько раз и велела
спать. Нюрочке вдруг сделалось как-то особенно тепло, и она подумала о своей матери, которую помнила как во сне.
В свою очередь Груздев приехал тоже потолковать о своих делах. По раскольничьей привычке, он откладывал настоящий разговор вплоть до ночи и разговорился только после ужина, когда Нюрочка ушла
спать, а они остались за столом с глазу на глаз.
— Будь они прокляты, эти самые девки: кто их и придумал… — ворчал Матюшка, укладываясь
спать в передней.
В караул он
попал еще молодым, потому что был немного тронутый человек и ни на какую другую работу не годился.
— Пропащее это дело, ваша фабрика, — проговорил, наконец, Морок, сплевывая на горевший
в печке огонь. Слепень постоянно день и ночь
палил даровые заводские дрова. — Черту вы все-то работаете…
Едва ли кто
спал в эту последнюю ночь.
Перед отъездом Нюрочка не
спала почти всю ночь и оделась по-дорожному ровно
в шесть часов утра, когда кругом было еще темно.
Петр Елисеич прошел пешком, так что
в парадной передней не встретил никого, — швейцар Аристашка выскакивал обыкновенно на стук экипажа, а теперь
спал в швейцарской, как зарезанный.
Присутствовавшие за ужином дети совсем не слушали, что говорили большие. За день они так набегались, что засыпали сидя. У Нюрочки сладко слипались глаза, и Вася должен был ее щипать, чтобы она совсем не уснула. Груздев с гордостью смотрел на своего молодца-наследника, а Анфиса Егоровна потихоньку вздыхала, вглядываясь
в Нюрочку. «Славная девочка, скромная да очестливая», — думала она матерински.
Спать она увела Нюрочку
в свою комнату.
— Ох, смертынька моя пришла, барин! — запричитала Домнушка, комом
падая в ноги барину. — Пришел он, погубитель-то мой… Батюшки мои светы, головушка с плеч!..
— Это не наше дело… — заговорил он после неприятной паузы. — Да и тебе пора
спать. Ты вот бегаешь постоянно
в кухню и слушаешь все, что там говорят. Знаешь, что я этого не люблю.
В кухне болтают разные глупости, а ты их повторяешь.
Сама Татьяна чувствовала то же, что испытывает окоченевший на холоде человек, когда
попадает прямо с мороза
в теплую комнату.
Про себя Рачителиха от души жалела Домнушку: тяжело ей, бедной… С полной-то волюшки да прямо
в лапы к этакому темному мужику
попала, а бабенка простая. Из-за простоты своей и мужнино ученье теперь принимает.