Неточные совпадения
— Ты и скажи своим пристанским, что волю никто не спрячет и в свое
время объявят, как и в других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправник и объявят… В Мурмосе уж все
было и у нас
будет, а брат Мосей врет, чтобы его больше водкой
поили. Волю объявят, а как и что
будет — никто сейчас не знает. Приказчикам обманывать народ тоже не из чего: сами крепостные.
Как стемнелось, кержак Егор все
время бродил около господского дома, — ему нужно
было увидать Петра Елисеича. Егор видел, как торопливо возвращался с фабрики Лука Назарыч, убегавший от дурака Терешки, и сам спрятался в караушку сторожа Антипа. Потом Петр Елисеич прошел на фабрику. Пришлось дожидаться его возвращения.
В прежние
времена, когда еще не
было заводов, в этих местах прятались всего два раскольничьих выселка: на р.
Устюжаниновы повели заводское дело сильною рукой, а так как на Урале в то
время рабочих рук
было мало, то они охотно принимали беглых раскольников и просто бродяг, тянувших на Урал из далекой помещичьей «Расеи».
В другое
время он не посмел бы въехать во двор господского дома и разбудить «самого», но теперь
было все равно: сегодня Лука Назарыч велик, а завтра неизвестно, что
будет.
Действительно, в углу кабака, на лавочке, примостились старик хохол Дорох Ковальчук и старик туляк Тит Горбатый. Хохол
был широкий в плечах старик, с целою шапкой седых волос на голове и маленькими серыми глазками; несмотря на теплое
время, он
был в полушубке, или, по-хохлацки, в кожухе. Рядом с ним Тит Горбатый выглядел сморчком: низенький, сгорбленный, с бородкой клинышком и длинными худыми руками, мотавшимися, как деревянные.
Время от
времени мальчик приотворял дверь в комнату, где сидел отец с гостями, и сердито сдвигал брови. Дьячок Евгеньич
был совсем пьян и, пошатываясь, размахивал рукой, как это делают настоящие регенты. Рачитель и учитель Агап
пели козлиными голосами, закрывая от удовольствия глаза.
Челыш и Беспалый в это
время шептались относительно Груздева. Его теперь можно
будет взять, потому как и остановился он не у Основы, а в господском доме. Антип обещал подать весточку, по какой дороге Груздев поедет, а он большие тысячи везет с собой. Антип-то ловко все разведал у кучера: водку даве вместе
пили, — ну, кучер и разболтался, а обережного обещался
напоить. Проворный черт, этот Матюшка Гущин, дай бог троим с ним одним управиться.
В это
время, пошатываясь, в кабак входил Антип. Он размахивал шапкой и
напевал крепостную московскую песню, которую выучил в одном сибирском остроге...
Морок
был удивительный человек, умевший отбиться от работы даже в крепостное
время.
Господский дом проснулся как-то разом, и опять в нем закипело веселье, на
время прерванное сном. Иван Семеныч потребовал себе пунша, потому что у него голова требовала починки. Потом стали
пить пунш все, а на дворе опять появились кафтанники, лесообъездчики и разный другой заводский люд.
Меценатствовавший заводовладелец Устюжанинов
был доволен успехами своей «академии» и мечтал о том
времени, когда своих крепостных самородков-управителей заменит на заводах европейски-образованными специалистами.
«Три пьяницы» вообще чувствовали себя прекрасно, что бесило Рачителиху, несколько раз выглядывавшую из дверей своей каморки в кабак. За стойкой управлялся один Илюшка, потому что днем в кабаке народу
было немного, а набивались к вечеру. Рачителиха успевала в это
время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером уже самой выйти за стойку.
Все
время расчета Илюшка лежал связанный посреди кабака, как мертвый. Когда Груздев сделал знак, Морок бросился его развязывать, от усердия к благодетелю у него даже руки дрожали, и узлы он развязывал зубами. Груздев, конечно, отлично знал единственного заводского вора и с улыбкой смотрел на его широчайшую спину. Развязанный Илюшка бросился
было стремглав в открытую дверь кабака, но здесь попал прямо в лапы к обережному Матюшке Гущину.
Сколько горя
было принято от одних кержаков, особенно в первое
время.
— Так я вот что тебе скажу, родимый мой, — уже шепотом проговорила Таисья Основе, — из огня я выхватила девку, а теперь лиха беда схорониться от брательников… Ночью мы
будем на Самосадке, а к утру, к свету, я должна, значит, воротиться сюда, чтобы на меня никакой заметки от брательников не вышло. Так ты сейчас же этого инока Кирилла вышли на Самосадку:
повремени этак часок-другой, да и отправь его…
Не успели они кончить чай, как в ворота уже послышался осторожный стук: это
был сам смиренный Кирилл… Он даже не вошел в дом, чтобы не терять напрасно
времени. Основа дал ему охотничьи сани на высоких копылах, в которых сам ездил по лесу за оленями. Рыжая лошадь дымилась от пота, но это ничего не значило: оставалось сделать всего верст семьдесят. Таисья сама помогала Аграфене «оболокаться» в дорогу, и ее руки тряслись от волнения. Девушка покорно делала все, что ей приказывали, — она опять вся застыла.
Время шло, а пока еще в этом направлении ничего не
было известно.
Вот когда пригодились хоть отчасти те знания, которые
были приобретены Мухиным за границей, хотя за сорок лет много воды утекло, и заводская крупная промышленность за это
время успела шагнуть далеко.
— Конечно… Можно сказать больше: одно безобразие у нас
было. Но ведь я говорю о крепостном
времени.
— Вот я то же самое думаю и ничего придумать не могу. Конечно, в крепостное
время можно
было и сидя в Самосадке орудовать… А вот теперь почитай и дома не бываю, а все в разъездах. Уж это какая же жизнь… А как подумаю, что придется уезжать из Самосадки, так даже оторопь возьмет. Не то что жаль насиженного места, а так… какой-то страх.
— Пока ничего особенного, Иван Семеныч, а о бунте не слыхал. Просто туляки затеяли переселяться в Оренбургскую губернию, о чем я уже писал в свое
время главному заводоуправлению. По моему мнению, явление вполне естественное. Ведь они
были пригнаны сюда насильно, как и хохлы.
Ненависть Морока объяснялась тем обстоятельством, что он подозревал Самоварника в шашнях с Феклистой, работавшей на фабрике. Это
была совсем некрасивая и такая худенькая девушка, у которой душа едва держалась в теле, но она как-то пришлась по сердцу Мороку, и он следил за ней издали. С этою Феклистой он не сказал никогда ни одного слова и даже старался не встречаться с ней, но за нее он чуть не задушил солдатку Аннушку только потому, что не терял надежды задушить ее в свое
время.
Груздев приехал по делу:
время шло к отправке весеннего каравана, и нужно
было осмотреть строившиеся на берегу барки. Петр Елисеич, пожалуй,
был и не рад гостям, хотя и любил Груздева за его добрый характер.
Аглаида думала в это
время, что со
временем, когда Пульхерия умрет, она займет ее келью и
будет спасать душу тоже одна.
Мастерица Таисья уговаривала в это
время Макара, который слушал ее с опущенною головой. Она усадила его на лошадь, как это
было в Кержацком конце, а сзади седла подсадила избитого поморца.
После этого приступа старец Кирилл точно изнемог и несколько
времени тоже молчал, а потом начал говорить, не обращаясь ни к кому, точно Аглаиды и не
было совсем.
Заводский караван все-таки
поспел во-время нагрузиться, а хлебный дня на два запоздал, — грузить хлеб труднее, чем железо да чугун.
Вася
был отправлен сейчас же к матери в Мурмос, а Груздев занялся караваном с своею обычною энергией. Во
время сплава он иногда целую неделю «ходил с теми же глазами», то
есть совсем не спал, а теперь ему приходилось наверстывать пропущенное
время. Нужно
было повернуть дело дня в два. Нанятые для сплава рабочие роптали, ссылаясь на отваливший заводский караван. Задержка у Груздева вышла в одной коломенке, которую при спуске на воду «избочило», — надо
было ее поправлять, чтобы получилась правильная осадка.
Дорогой Мосей объяснял Артему, по каким местам они шли, какие где речки выпали, какие ключики, лога, кедровники. Дремучий глухой лес для Мосея представлял лучшую географическую карту. Другим, пожалуй, и жутко, когда тропа уводила в темный ельник, в котором глухо и тихо, как в могиле, а Мосей счастлив. Настоящий лесовик
был… Солдата больше всего интересовали рассказы Мосея про скиты, которые в прежние
времена были здесь, — они и шли по старой скитской дороге.
Эти разговоры глубоко запали в душу Артема, и он осторожно расспрашивал Мосея про разные скиты. Так незаметно в разговорах и
время прошло. Шестьдесят верст прошли без малого в сутки: утром рано вышли с Самосадки, шли целый день, а на другое утро
были уже под Горюном. По реке нужно
было проплыть верст двести.
Адам «начертан» богом пятого марта в шестом часу дня; без души он пролетал тридцать лет, без
Евы жил тридцать дней, а в раю всего
был от шестого часу до девятого; сатана зародился на море Тивериадском, в девятом валу, а на небе он
был не более получаса; болезни в человеке оттого, что диавол «истыкал тело Адама» в то
время, когда господь уходил на небо за душой, и т. д., и т. д.
Увянет лепота женская, отлетит мужское желание и «тако возжелают седьм жен единова мужа», но в это
время «изомрут младенцы в лонех матернех» и некому
будет хоронить мертвых.
Дорога до Мурмоса для Нюрочки промелькнула, как светлый, молодой сон. В Мурмос приехали к самому обеду и остановились у каких-то родственников Парасковьи Ивановны. Из Мурмоса нужно
было переехать в лодке озеро Октыл к Еловой горе, а там уже идти тропами. И лодка, и гребцы, и проводник
были приготовлены заранее. Оказалось, что Парасковья Ивановна ужасно боялась воды, хотя озеро и
было спокойно. Переезд по озеру верст в шесть занял с час, и Парасковья Ивановна все
время охала и стонала.
Красивое это озеро Октыл в ясную погоду. Вода прозрачная, с зеленоватым оттенком. Видно, как по дну рыба ходит. С запада озеро обступили синею стеной высокие горы, а на восток шел низкий степной берег, затянутый камышами. Над лодкой-шитиком все
время с криком носились белые чайки-красноножки. Нюрочка
была в восторге, и Парасковья Ивановна все
время держала ее за руку, точно боялась, что она от радости выскочит в воду. На озере их обогнало несколько лодок-душегубок с богомольцами.
— Ваши-то мочегане пошли свою землю в орде искать, — говорил Мосей убежденным тоном, — потому как народ пригонный, с расейской стороны… А наше дело особенное: наши деды на Самосадке еще до Устюжанинова жили. Нас неправильно к заводам приписали в казенное
время… И бумага у нас
есть, штобы обернуть на старое. Который год теперь собираемся выправлять эту самую бумагу, да только согласиться не можем промежду себя. Тоже у нас этих разговоров весьма достаточно, а розним…
В писании сказано: имущие жены в последнее
время будут яко неимущие; значит, жена грех, а про сестру ничего в писании не сказано.
Это
была еще первая тяжелая разлука в жизни Нюрочки. До этого
времени для нее люди приблизительно
были одинаковы, а все привязанности сосредоточивались дома. Чтобы отдалить прощание с Парасковьей Ивановной, Нюрочка упросила отца отложить переезд хоть на один день.
В это
время старушка обыкновенно
пила чай.
К весне солдат купил место у самого базара и начал строиться, а в лавчонку посадил Домнушку, которая в первое
время не знала, куда ей девать глаза. И совестно ей
было, и мужа она боялась. Эта выставка у всех на виду для нее
была настоящею казнью, особенно по праздникам, когда на базар набирался народ со всех трех концов, и чуткое ухо Домнушки ловило смешки и шутки над ее старыми грехами. Особенно доставалось ей от отчаянной заводской поденщицы Марьки.
Все
время, пока ходили по фабрике, Голиковский
был очень рассеян, так что даже Петр Елисеич под конец не знал, как держать себя и зачем собственно Голиковский приехал.
А Голиковский совсем не походил на влюбленного человека: он почти все
время молчал и смотрел куда-то в сторону, но для Нюрочки это молчание
было красноречивее всяких слов.
Много
было перемен в Ключевском заводе, и только один Морок оставался прежним Мороком: так же лето он ходил в конных пастухах, а всю зиму околачивался в кабаке, и так же его били
время от
времени за разные мелкие кражи.
— Да, я теперь понимаю вас… У вас
есть свой мирок, в котором вы живете. Понимаю и то, почему вы в последнее
время заметно отвернулись от меня.
Весенний караван являлся и для заводов и для Голиковского единственным спасением: во-время
будет отправлен караван, во-время продастся железо — и заводский год обеспечен средствами, а, главное, владельцы получат установленный дивиденд «по примеру прошлых лет».
Ах, какое это
было хорошее
время,
время розовых надежд, веры и счастливых молодых грез!..
Ах, если бы можно
было зажить сначала, — ведь теперь открыты все пути, не то что в глухое крепостное
время.