Неточные совпадения
— А
ты вот
что, Хина, — проговорил Заплатин, наблюдавший за последними маневрами жены. —
Ты не очень тово… понимаешь? Пожалей херес-то… А то у
тебя нос совсем клюквой…
—
Что с
тобой, Верочка? — спрашивала Марья Степановна, когда дочь вошла в комнату, раскрасневшаяся, как пион.
—
Что это с
тобой? — удивилась Надежда Васильевна, когда пароксизм миновал.
— Да
что с
тобой, Верочка?
— Сегодня, кажется, все с ума сошли, — проговорила недовольным голосом Надежда Васильевна, освобождаясь из объятий сестры. — И к
чему эти телячьи нежности; давеча Досифея чуть не задушила меня, теперь
ты…
—
Ты уж не обессудь нас на нашем угощенье, — заговорила Марья Степановна, наливая гостю щей; нужно заметить,
что своими щами Марья Степановна гордилась и была глубоко уверена,
что таких щей никто не умеет варить, кроме Досифеи.
— Нет, не то… Как
ты узнал,
что долг Холостова переведен министерством на ваши заводы?
— Я писал тогда
тебе об этом, чтобы хлопотать непременно и притянуть Масмана во
что бы то ни стало.
— Разве я не знаю…
Что же,
ты видел эту… ну, мачеху свою?
— Будет вам, стрекозы, — строго остановила Марья Степановна, когда всеми овладело самое оживленное настроение, последнее было неприлично, потому
что Привалов был все-таки посторонний человек и мог осудить. — Мы вот все болтаем тут разные пустяки, а
ты нам ничего не расскажешь о себе, Сергей Александрыч.
— В
чем же это Привалов так провинился пред
тобой? — с добродушной улыбкой спрашивал Василий Назарыч.
— Да ведь
ты хорошо знаешь,
что я никогда не приглашаю Хины; я в дела мамы не вмешиваюсь.
— Да, сошла, бедная, с ума… Вот
ты и подумай теперь хоть о положении Привалова: он приехал в Узел — все равно как в чужое место, еще хуже. А знаешь,
что загубило всех этих Приваловых? Бесхарактерность. Все они — или насквозь добрейшая душа, или насквозь зверь; ни в
чем середины не знали.
— Нет, Вася, умру… — слабым голосом шептал старик, когда Бахарев старался его успокоить. — Только вот
тебя и ждал, Вася. Надо мне с
тобой переговорить… Все,
что у меня есть, все оставляю моему внучку Сергею… Не оставляй его… О Варваре тоже позаботься: ей еще много горя будет, как я умру…
— Вот
тебе Сергей… Делай с ним,
что хочешь, только, ради бога, уведи отсюда!..
Он
тебе задаст!» Эта невинная угроза слишком часто повторялась в своей стереотипной форме, чтобы напугать даже менее смелого человека,
чем Виктор Васильич.
«
Что было бы, если бы
ты была жива?» — думал Привалов.
— Знаю,
что тяжело
тебе к ним идти, — пожалела Марья Степановна, — да
что уж будешь делать. Вот и отец то же говорит.
— Надя, мать — старинного покроя женщина, и над ней смеяться грешно. Я
тебя ни в
чем не стесняю и выдавать силой замуж не буду, только мать все-таки дело говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу
тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Ах
ты, господи! Да кто же
ты, перестарок,
что ли, какой?
— Ну вот и хорошо,
что пришел с нами помолиться, — говорила Марья Степановна, когда выходила из моленной. — Тут половина образов-то твоих стоит, только я
тебе их не отдам пока…
А вот поедешь к Ляховскому, так там
тебе покажут такую барышню,
что отдай все, да мало, прибавь — недостанет…
— Эк
тебя взяло с твоим остроумием… — ворчал Бахарев. — Э, да
чего мне тут с вами киснуть, я к Хине лучше пойду…
— Не-ет… Вы думаете,
что я дурак… пьян… Послушай, Привалов, я…
тебе вот
что скажу…
От последнего слова в груди Хионии Алексеевны точно
что оборвалось. Она даже задрожала. Теперь все пропало, все кончено; Привалов поехал делать предложение Nadine Бахаревой. Вот
тебе и жених…
— Наконец-то
ты собрался, — весело проговорила Марья Степановна, появляясь в дверях. — Вижу, вижу; ну,
что же, бог
тебя благословит…
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли; не то
что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот
что скажу: прожил
ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего не увидишь Одна канитель: день да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь
ты совсем в Узле останешься?
—
Что же,
ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам? Да ведь они ее все равно продали бы другому, если бы пращур-то не взял…
Ты об этом подумал? А теперь только отдай им землю, так завтра же ее не будет… Нет, Сергей Александрыч,
ты этого никогда не сделаешь…
Значит, заводы пойдут сами собой, а сам-то
ты что для себя будешь делать?
— Я
тебе серьезно говорю, Сергей Александрыч.
Чего киснуть в Узле-то? По рукам,
что ли? Костя на заводах будет управляться, а мы с
тобой на прииски; вот только моя нога немного поправится…
—
Что же
ты думаешь делать здесь? — спросил Василий Назарыч упавшим сухим голосом.
— Не беспокойся, папахен: Сергей Александрыч ведь хорошо знает,
что у нас с
тобой нет миллионов, — добродушно басил Nicolas, хлопая Ивана Яковлича по спине. — Ну, опять продулся?
— А
ты ступай в кабинет ко мне, — предлагал Nicolas. — Там найдешь,
чем червячка заморить.
— Нет, зачем пустое говорить… Мне все едино,
что твой вексель,
что прошлогодний снег! Уж
ты, как ни на есть, лучше без меня обойдись…
— Знаю,
что острижете, — грубо проговорил Лепешкин, вынимая толстый бумажник. — Ведь у
тебя голова-то, Иван Яковлич, золотая, прямо сказать, кабы не дыра в ней… Не стоял бы
ты на коленях перед мужиком, ежели бы этих своих глупостев с женским полом не выкидывал. Да… Вот
тебе деньги, и чтобы завтра они у меня на столе лежали. Вот
тебе мой сказ, а векселей твоих даром не надо, — все равно на подтопку уйдут.
— Вот бы нам с
тобой, Иван Яковлич, такую уйму денег… а? — говорил Лепешкин. — Ведь такую обедню отслужили бы,
что чертям тошно…
— Если это
ты в мой огород метишь, — напрасный труд, Александр… Все равно,
что из пушки по воробью палить… Ха-ха!..
— Тонечка, голубчик,
ты спасла меня, как Даниила, сидящего во рву львином! — закричал Веревкин, когда в дверях столовой показалась высокая полная женщина в летней соломенной шляпе и в травянистого цвета платье. — Представь себе, Тонечка, твой благоверный сцепился с Сергеем Александрычем, и теперь душат друг друга такой ученостью,
что у меня чуть очи изо лба не повылезли…
— Ах, какая
ты глупая… Посоветуйся с maman, она лучше
тебе объяснит,
чем я, — с улыбкой прибавил Половодов.
Ну, да я на
тебя не сержусь, а приехал специально за
тобой потому,
что послала мамка.
Экая важность,
что тятенька
тебе голову намылил: ведь я не сержусь же на него,
что он мне и на глаза не велел к себе показываться.
— Ну, брат, не ври, меня не проведешь, боишься родителя-то? А я
тебе скажу,
что совершенно напрасно. Мне все равно, какие у вас там дела, а только старик даже рад будет. Ей-богу… Мы прямо на маменькину половину пройдем. Ну, так едешь,
что ли? Я на своей лошади за
тобой приехал.
— А я
тебе вот
что скажу, — говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, — если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком… Понимаешь — по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс сыграть, ну,
ты и предложи свои услуги. Старуха без ума
тебя любит и даже похудела за эти дни.
— Вздор! Зачем
тебе туда? Надя была там и может
тебе рассказать,
что все обстоит благополучно… Обожди с месяц, а там я с
тобой могу вместе ехать.
— Ну, к отцу не хочешь ехать, ко мне бы заглянул, а уж я тут надумалась о
тебе. Кабы
ты чужой был, а то о
тебе же сердце болит… Вот отец-то какой у нас: чуть
что — и пошел…
— Знаю,
что тяжело, голубчик.
Тебе тяжело, а мне вдвое, потому
что приехал
ты на родную сторону, а
тебя и приголубить некому. Вот нету матери-то, так и приласкать некому… Бранить да началить всегда мастера найдутся, а вот кто пожалеет-то?
— А ведь я
чего не надумалась здесь про
тебя, — продолжала Марья Степановна, усаживая гостя на низенький диванчик из карельской березы, — и болен-то
ты, и на нас-то на всех рассердился, и бог знает какие пустяки в голову лезут. А потом и не стерпела: дай пошлю Витю, ну, и послала, может, помешала
тебе?
— Левизором,
что ли? — насмешливо спрашивала Марья Степановна. — То-то, поди, Костя соскучился по
тебе, ждет не дождется…
— Хорошо, я сам знаю,
что не с водой, да овес-то, овес-то куда
ты нес… а?.. Ведь овес денег стоит, а
ты его воруешь… а?..
— О-о-о… — стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей… Да ведь столько денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял
ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А
ты что? Ну, посмотри на себя в зеркало: мужик, и больше ничего… Надел порты да пояс — и дело с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.