Неточные совпадения
— Отчего же он
не остановился у Бахаревых? — соображала Заплатина, заключая свои кости в корсет. — Видно, себе на уме… Все-таки сейчас поеду к Бахаревым. Нужно предупредить Марью Степановну… Вот
и партия Nadine. Точно с неба жених свалился! Этакое счастье этим богачам: своих денег
не знают куда девать, а тут, как снег на голову, зять миллионер… Воображаю: у Ляховского дочь, у Половодова сестра, у Веревкиных дочь, у Бахаревых целых две… Вот извольте тут разделить между ними одного жениха!..
— Бабы —
так бабы
и есть, — резонировал Заплатин, глубокомысленно рассматривая расшитую цветным шелком полу своего халата. — У них свое на уме! «Жених» —
так и было… Приехал человек из Петербурга, — да он
и смотреть-то на ваших невест
не хочет! Этакого осетра женить… Тьфу!..
«Вот этой жениха
не нужно будет искать: сама найдет, — с улыбкой думала Хиония Алексеевна, провожая глазами убегавшую Верочку. — Небось
не закиснет в девках, как эти принцессы, которые умеют только важничать… Еще считают себя образованными девушками, а когда пришла пора выходить замуж, —
так я же им
и ищи жениха. Ох, уж эти мне принцессы!»
Не знаю, о чем плачу, только слезы
так и сыплются.
— Ах, Марья Степановна!.. Уж я
не стала бы напрасно вас тревожить. Нарочно пять раз посылала Матрешку, а она через буфетчика от приваловского человека всю подноготную разузнала. Только устрой, господи, на пользу!.. Уж если это
не жених,
так весь свет пройти надо:
и молодой,
и красивый,
и богатый. Мил-лио-нер… Да ведь вам лучше это знать!
— Устрой, милостивый господи, все на пользу… — вслух думал старый верный слуга, поплевывая на суконку. — Уж, кажется,
так бы хорошо,
так бы хорошо… Вот думать,
так не придумать!.. А из себя-то какой молодец… в прероду свою вышел. Отец-от вон какое дерево был: как, бывало, размахнется да ударит,
так замертво
и вынесут.
Привалова поразило больше всего то, что в этом кабинете решительно ничего
не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было
так же скромно
и просто,
и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все:
и кабинет,
и старик,
и даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
— Ты уж
не обессудь нас на нашем угощенье, — заговорила Марья Степановна, наливая гостю щей; нужно заметить, что своими щами Марья Степановна гордилась
и была глубоко уверена, что
таких щей никто
не умеет варить, кроме Досифеи.
— Какой это замечательно умный человек, Сергей Александрыч. Вы представить себе
не можете! Купцы его просто на руках носят…
И какое остроумие! Недавно на обвинительную речь прокурора он ответил
так: «Господа судьи
и господа присяжные… Я могу сравнить речь господина прокурора с тем, если б человек взял ложку, почерпнул щей
и пронес ее, вместо рта, к уху». Понимаете: восторг
и фурор!..
Дело кончилось тем, что Верочка, вся красная, как пион, наклонилась над самой тарелкой; кажется, еще одна капелька,
и девушка раскатилась бы
таким здоровым молодым смехом, какого стены бахаревского дома
не слыхали со дня своего основания.
— Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил,
так привез материю… Нынче уж нет
таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче ваши дамы сошьют платье, два раза наденут —
и подавай новое. Материи другие пошли,
и люди
не такие, как прежде.
— Будет вам, стрекозы, — строго остановила Марья Степановна, когда всеми овладело самое оживленное настроение, последнее было неприлично, потому что Привалов был все-таки посторонний человек
и мог осудить. — Мы вот все болтаем тут разные пустяки, а ты нам ничего
не расскажешь о себе, Сергей Александрыч.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать
и приторговывать… нет, папа, это поднимает
такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно
и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я
не должна была являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости
не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
— Вот я назло маме
и Хине нарочно
не пойду замуж за Привалова… Я
так давеча
и маме сказала, что
не хочу разыгрывать из себя какую-то крепость в осадном положении.
— А вот сейчас… В нашем доме является миллионер Привалов; я по необходимости знакомлюсь с ним
и по мере этого знакомства открываю в нем самые удивительные таланты, качества
и добродетели. Одним словом, я кончаю тем, что начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно
так…
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе, что никакого миллионера Привалова никогда
не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к нам в дом
и в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только
такое заключение, что дело совсем
не в том, кто явится к нам в дом, а в том, что я невеста
и в качестве таковой должна кончить замужеством.
—
И отличное дело: устрою в монастырь… Ха-ха…Бедная моя девочка, ты
не совсем здорова сегодня… Только
не осуждай мать,
не бери этого греха на душу: жизнь долга, Надя;
и так и этак передумаешь еще десять раз.
Из Шатровских заводов Гуляев все-таки
не выехал
и жил там все время, которое у него оставалось свободным от поездок в тайгу.
—
Не видать бы Привалову моей Варвары, как своих ушей, только уж, видно,
такое его счастье…
Не для него это дерево растилось, Вася, да, видно, от своей судьбы
не уйдешь. Природа-то хороша приваловская… Да
и заводов жаль, Вася: погинули бы ни за грош. Ну, да уж теперь нечего тужить: снявши голову, по волосам
не плачут.
Этот оригинальный брак был заключен из политических расчетов: раз, чтобы
не допустить разорения Шатровских заводов,
и, второе, чтобы соединить две
такие фамилии, как Приваловы
и Гуляевы.
В
таком положении дела оставались до самой смерти Гуляева; старик
и умер
не так, как умирают другие люди.
Воспитанная в самых строгих правилах беспрекословного повиновения мужней воле, она все-таки как женщина, как жена
и мать
не могла помириться с теми оргиями, которые совершались в ее собственном доме, почти у нее на глазах.
Сам Бахарев
и дети совсем
не признавали
такого разделения
и одинаково пользовались обеими половинами.
Это обстоятельство окончательно сблизило отца
и дочь,
так что Василий Назарыч
не мог жить без нее.
Нашлись, конечно, сейчас же
такие люди, которые или что-нибудь видели своими глазами, или что-нибудь слышали собственными ушами; другим стоило только порыться в своей памяти
и припомнить, что было сказано кем-то
и когда-то; большинство ссылалось без зазрения совести на самых достоверных людей, отличных знакомых
и близких родных, которые никогда
не согласятся лгать
и придумывать от себя, а имеют прекрасное обыкновение говорить только одну правду.
Этим, конечно, Хиония Алексеевна ничего
не хотела сказать дурного о Привалове, который стоит выше всех этих сплетен
и разных толков, но ведь в провинции ему покажется страшно скучно,
и он может увлечься, а если попадет в
такое общество…
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь
не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам,
и если хлопочу, то
не для своей пользы, а для Nadine. Это
такая девушка,
такая… Вы
не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг
не шутит.
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine ваша нос кверху задирает.
Не велика в перьях птица: хороша дочка Аннушка, да хвалит только мать да бабушка! Конечно, Ляховский гордец
и кощей, а если взять Зосю, — вот эта, по-моему,
так действительно невеста: всем взяла… Да-с!..
Не чета гордячке Nadine…»
Самые узкие
и своекорыстные натуры способны к
таким душевным порывам
и внутреннему просветлению, когда они действуют
не из расчета, а по вдохновению.
Матрешка усомнилась; она
не отдала бы своих двугривенных ни в какой банк. «
Так и поверила тебе, — думала она, делая глупое лицо, — нашла дуру…»
Он рассматривал потемневшее полотно
и несколько раз тяжело вздохнул: никогда еще ему
не было
так жаль матери, как именно теперь,
и никогда он
так не желал ее видеть, как в настоящую минуту. На душе было
так хорошо, в голове было столько мыслей, но с кем поделиться ими, кому открыть душу! Привалов чувствовал всем существом своим, что его жизнь осветилась каким-то новым светом, что-то, что его мучило
и давило еще
так недавно, как-то отпало само собой,
и будущее было
так ясно,
так хорошо.
Хиония Алексеевна немного рано отпраздновала свою победу: ни Ляховский, ни Половодов
не приехали к Привалову с визитом
и таким образом вполне сохранили за собой высоту своего положения.
Каждый новый визит Привалова
и радовал Марью Степановну,
и как-то заботил: она
не могла
не видеть, что Надя нравилась Привалову
и что он инстинктивно ищет ее общества, но уж что-то очень скоро заваривалось то, чего
так страстно желала в душе Марья Степановна.
Марья Степановна решилась переговорить с дочерью
и выведать от нее,
не было ли у них чего. Раз она заметила, что они о чем-то
так долго разговаривали; Марья Степановна нарочно убралась в свою комнату
и сказала, что у нее голова болит: она
не хотела мешать «божьему делу», как она называла брак. Но когда она заговорила с дочерью о Привалове, та только засмеялась, странно
так засмеялась.
— А хоть бы
и так, — худого нет;
не все в девках сидеть да книжки свои читать. Вот мудрите с отцом-то, — счастья бог
и не посылает. Гляди-ко, двадцать второй год девке пошел, а она только смеется… В твои-то годы у меня трое детей было, Костеньке шестой год шел. Да отец-то чего смотрит?
— Вы, мама, добьетесь того, что я совсем
не буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов. Мне просто совестно… Если человек хорошо относится ко мне,
так вы хотите непременно его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми —
и только.
— Надя, мать — старинного покроя женщина,
и над ней смеяться грешно. Я тебя ни в чем
не стесняю
и выдавать силой замуж
не буду, только мать все-таки дело говорит: прежде отцы да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
Не потому, что они стоят
так дорого,
и даже
не потому, что с этими именно заводами срослись наши лучшие семейные воспоминания, — нет, я люблю их за тот особенный дух, который вносит эта работа в жизнь.
Надежда Васильевна ничего
не ответила, а только засмеялась
и посмотрела на Привалова вызывающим, говорившим взглядом. Слова девушки долго стояли в ушах Привалова, пока он их обдумывал со всех возможных сторон. Ему особенно приятно было вспомнить ту энергичную защиту, которую он
так неожиданно встретил со стороны Надежды Васильевны. Она была за него: между ними, незаметно для глаз, вырастало нравственное тяготение.
— Да как вам сказать… У нее совсем особенный взгляд на жизнь, на счастье. Посмотрите, как она сохранилась для своих лет, а между тем сколько она пережила…
И заметьте, она никогда
не пользовалась ничьей помощью. Она очень горда, хотя
и выглядит
такой простой.
— Плетет кружева, вяжет чулки… А как хорошо она относится к людям! Ведь это целое богатство — сохранить до глубокой старости
такое теплое чувство
и стать выше обстоятельств. Всякий другой на ее месте давно бы потерял голову, озлобился, начал бы жаловаться на все
и на всех. Если бы эту женщину готовили
не специально для богатой, праздной жизни, она принесла бы много пользы
и себе
и другим.
Привалов
не ожидал
такого вопроса
и замялся, но Бахарев продолжал...
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать…
не осмотрелся хорошенько…»
Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли;
не то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы
и с голоду
не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели
и еще проживешь десять лет — нового ничего
не увидишь Одна канитель: день да ночь —
и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
— А хоть бы
и так… Это их дело
и нас
не касается.
— Да… Но ведь миллионами
не заставишь женщину любить себя… Порыв, страсть — да разве это покупается на деньги? Конечно, все эти Бахаревы
и Ляховские будут ухаживать за Приваловым:
и Nadine
и Sophie, но… Я, право,
не знаю, что находят мужчины в этой вертлявой Зосе?.. Ну, скажите мне, ради бога, что в ней
такого: маленькая, сухая, вертлявая, белобрысая… Удивляюсь!
Но Иван Яковлич
так и остался при блестящих надеждах,
не сделав никакой карьеры, хотя менял род службы раз десять, Агриппина Филипьевна дарила мужа исправно через каждый год то девочкой, то мальчиком.
Таким образом получилась в результате прескверная история: семья росла
и увеличивалась, а одними надеждами Ивана Яковлича
и французским языком Агриппины Филипьевны
не проживешь.
Это был настолько щекотливый
и тонкий вопрос, что его обыкновенно обходили молчанием или говорили просто, что Агриппина Филипьевна «живет долгами», то есть что она была
так много должна, что кредиторы, под опасением
не получить ничего, поддерживали ее существование.
Алла уже выработала в себе тот светский такт, который начинается с уменья вовремя выйти из комнаты
и заканчивается
такими сложными комбинациями, которых
не распутать никакому мудрецу.
— Конечно, он вам зять, — говорила Хиония Алексеевна, откидывая голову назад, — но я всегда скажу про него: Александр Павлыч — гордец… Да, да. Лучше
не защищайте его, Агриппина Филипьевна. Я знаю, что он
и к вам относится немного критически… Да-с. Что он директор банка
и приваловский опекун,
так и, господи боже, рукой
не достанешь! Ведь
не всем же быть директорами
и опекунами, Агриппина Филипьевна?